Чтобы голливудские трюки проделывали в реальной жизни, да еще в Москве, да еще на свалке, мне не верится. А в то, что обычная тридцатилетняя тетка могла накостылять двум половозрелым ментам, я могу поверить легко. Две трети наших муниципалов — готовые мальчики для битья. В лучшем случае — ящички для сбора дани.
— Кунг-фу, говорите… — с сомнением хмыкнул я. — Ну-ну допустим. А хотя бы фоторобот вы сделать догадались? Или у ваших Лухминского и Токарчука заодно и память на лица отшибло?
Оказалось, что фоторобот у них есть. Более того, Александр Данилович любезно переслал его по факсу. Только что. Я кликнул секретаршу — проверить, и та действительно принесла мне листок.
Наши факс-аппараты — визажисты наоборот: любую внешность до того изуродуют, что хоть в фильмах ужасов снимайся. Качество теперешнего портрета оказалось не то чтобы плохим — оно было жутким. Сплошные пятна, точки и линии, Пикассо отдыхает. Вблизи вообще невозможно догадаться, что это человеческое лицо, а не карта Луны. Но когда я отодвинул бумажку от глаз подальше, пятна, точки и линии сложились в некое подобие картинки.
И я тут же понял, что Большаков с его мусорами подарил мне гораздо больше, чем я мог надеяться еще две минуты назад.
— Спасибо, Александр Данилович, — пробормотал я, разглаживая факс с портретом, — все не так плохо. Сержантов не наказывайте. Против их приемов нашим ломам, конечно, не сдюжить…
— А с бабой-то, Иван Николаевич, что делать? Нам ее в розыск объявлять или что? — неуверенно спросил Большаков.
Глава ГУВД Москвы не допер, почему я смягчился так быстро. И это, как все непонятное, изрядно его пугало. Пожалуй, надо бы рыкнуть на него, подумал я. Обложить пятиэтажно. Тем самым вернув ему гармонию… Нет, обойдется — лишняя трата энергии.
— Не надо розыска, все нормально, отбой. — Я повесил трубку.
Менты сделали свое дело — спасибо, свободны. Теперь начинается тонкая работа. К ней подключать милицию — это примерно то же, что и производить археологические раскопки ковшом экскаватора.
Я прислонил разглаженный факс к одному из телефонных аппаратов, а сам отодвинулся подальше и еще раз внимательно вгляделся в портрет. Да, сходства не отнять! Даже если сделать поправку на ментовское искажение пропорций, драчливая девушка со свалки все равно оставалась похожей на ту самую.
Ту, которая вчера едва не врезалась в меня, когда я направлялся в палату к Виктору Львовичу Серебряному.
Узнать ее имя и фамилию — пара пустяков. Я набрал по мобильному своего шофера Санина и приказал немедленно сгонять в ЦКБ и там разведать по-тихому все, что можно, про эту мадам. Пароли, явки, клички — или, на худой конец, хоть паспортные данные: любому посетителю там нужен пропуск, а данные заносятся в компьютер.
На дорогу туда-обратно и разведку на месте я отвел Санину не больше полутора часов, а сам я за это время надеялся подремать и собраться с силами. Но вышло по-иному. Звук гонга довольно скоро сдернул меня с диванчика: ноутбук известил, что меня желают видеть в онлайне. Я открыл экран и обнаружил на нем плоское лицо давешнего буддийского монашка, секретаря и наперсника ГуРУ-Монашек выдул из бамбуковой флейты скрежепгущую мелодию, которая смахивала на стон роженицы, заполировал ее звоном колокольчика и, прежде чем исчезнуть с экрана, возвестил:
— Просветленный! Он вернулся!
Следом объявился Просветленный лично. У него была опухшая морда и две синие ленточки, туго вплетенные в козлиную бородку.
— Привет! — обратился я к Гуру. — Что у вас там в нирване?
— Свет. Покой. Безмятежность, — с некоторым, как показалось мне, раздражением сообщил Просветленный. — Чего звонил-то?
— «Отринувший пожалеет, — процитировал я на память. — Вкусивший будет править миром». Эти слова что-то обозначают?
— Каждое слово что-то обозначает, — не слишком ласково заметил Гуру. — Для того слова и созданы людьми, чтобы обозначать хоть что-нибудь. Если бы слова ничего не обозначали…
— Эй-эй, а короче нельзя? — перебил я. — Пойми, я чиновник, у меня маленькие практические мозги. Ответь мне кратко, без вашей туманной философии: эти — фразы — откуда — взялись?
— Если кратко, из красного крыла Поталы. В Лхасе, — сухо ответил Гуру. — Я там был последний раз два года назад.
— Что еще за Потала? — не понял я. — Город, что ли?
— Город — это Лхаса, — еще суше объяснил Гуру. Ему явно не нравилось обсуждать сокровенное с дилетантом, даже из Администрации президента. — А Потала — лхасский дворец далай-лам, у него, как всем известно, два крыла, красное и белое. Тринадцать этажей. Сколько комнат — не знает никто, даже Будда. Лично я обошел триста. А сами фразы, о которых ты у меня допытываешься, они — из комментариев к Ганджуре.
— Ага, понятно, — буркнул я, уже не рискуя переспрашивать, что такое (или кто такая) Ганджура. — А теперь, пожалуйста, в двух словах про этот самый комментарий. Кто там чего вкусил?
Гуру потянул за конец одной ленточки и выдернул ее из бородки. Кажется, это было больно. Таким образом он, надо думать, усмирял свое недовольство любопытными существами, не знающими мудрости.
