По тому, как торжественно накрыт стол, можно было подумать, что это дело рук проворной молодой хозяйки, но никак не восьмидесятитрехлетней (как мы потом узнали) бабушки уже немолодого учителя. Чайный сервиз наверняка старинный, но без единой трещинки, без единого пятнышка; хотя я бы не удивился, узнав, что в этом доме для отбеливания посуды используют какой-то особый химический состав. Ложки сияли, отражая наши перевернутые смущенные физиономии. Я чувствовал себя как на званом обеде, поэтому, хотя ужасно проголодался, мне кусок не лез в горло. Роберту же смущение не мешало наворачивать бутерброд с маслом, заедая его домашним сливовым вареньем.
– А ты что не ешь, голубчик? – поинтересовалась у меня хозяйка.
– Заметь, Макс, как быстро у Татьяны Петровны полосатые черти превращаются в голубчиков! Для этого ей достаточно усадить их за стол. Между тем, – продолжал Андрей Михайлович, – она и не догадывается, сколь важных персон принимает у себя сегодня.
– Отчего же мы важные? – не переставая жевать, спросил Роберт.
– Ну как же, если меня не подводит моя дальновидность, а она меня обычно не подводит, Максим вскоре изберет себе профессию, связанную с любимым занятием Татьяны Петровны, без которого не обходится ни один ее день.
– Это каким? – поинтересовался я.
– Чтение, мой друг, особенно новостей. Неужели ты никогда не задумывался над тем, чтобы пойти в филологический?
– Если честно, – ответил я, – выбор в пользу медицины уже сделан, и вряд ли сейчас можно что-то поменять.
– Чушь! Альтернатива есть всегда и у всех. Я сейчас же приведу тебе массу других направлений, в которых ты мог бы себя полноценно реализовать. Только ты должен решить: нужны ли они тебе, – с жаром произнес Синицын.
Татьяна Петровна притихла за своей чашкой, а я подумал, что пора бы уже что-нибудь съесть, чтобы не показаться бестактным.
– А ты, Роби? С тобой все сложнее, правда? – не унимался Андрей Михайлович. – Скажи, когда уже я перетяну тебя на свою сторону, сторону добра и света, как тебе известно!
– У меня еще два года, чтобы принять решение.
Андрей Михайлович улыбнулся:
– И ты примешь его в самый последний день, я уверен. Причем я знаю, каким образом. Ты придумаешь себе какое-нибудь условие – это твой излюбленный метод принятия решений, а потом, если, скажем, все сложится и погода в этот день будет хорошей, – пойдешь на химфак; если дождь – подашься в математики. Так и будет, Роби, но учти: уходя в математику, ты оставляешь меня в великой тоске и без преемника!
– Что же мне теперь отвечать, если я не знаю? – озадаченно спросил Роберт.
– Обещай мне одно – не вдавайся в литературу, парень!
– Это я вам гарантирую, меня туда при всем желании не возьмут!
Наша трапеза подходила к концу, и я вызвался убрать со стола, чем моментально заслужил благосклонность хозяйки. Я объяснял ей, пока носил посуду, что являюсь единственным ребенком в семье, что данная обязанность, которую я совсем не считаю женской, лежит на мне лет с девяти и что в ее годах правильно будет воспользоваться помощью молодых. Ко мне вернулось мое красноречие. Я беседовал с Татьяной Петровной, пока Роберт помогал Синицыну разложить по местам реактивы.
Я и раньше замечал, что люблю разговаривать со стариками, не со всеми, конечно, а вот с такими – не зацикленными на своем возрасте и персоне. Капризных я не любил, но даже с ними всегда оставался вежливым и учтивым. Я не хвастаюсь – это, скорее, мое слабое место, чем достоинство. С самого детства слезы наворачиваются на глаза, когда вижу обиженного пожилого человека. Как раз недавно произошла такая история.
Рядом с моим домом был супермаркет, в котором совершал покупки весь наш квартал. Товаров в нем было несчитаное количество, а вот проходы очень узкие, и полки все до отказа забиты. Туда регулярно ходила одна старушенция. Охранники прозвали ее Шапокляк. Вот вылитая – седые кудри, плащ такой же черный, и зонтик иногда вместо тросточки принесет. Однажды я случайно наступил ей на ногу (совсем чуть-чуть, носочком), так она такой крик подняла – вся охрана сбежалась.
– Чего тут шастаешь, – вопит, – не дадут пожилому человеку молока спокойно купить! Искалечил меня, лоботряс!
Я извиняюсь, как могу, – она не унимается. Чем дольше прощения прошу, тем сильнее злится. Вскоре меня охранник в сторону отвел, говорит:
– Каждый день такая история. Забудь. Иди себе спокойно. Завтра как новенькая прискачет.
Я пошел домой, половину не купив, что хотел. На душе неприятно как-то.
