На следующей неделе захожу в магазин – там перебранка в самом разгаре. Опять мою жертву обидели. На этот раз локтем ткнули, «печенку отбили». Попадалась она мне на глаза периодически в течение полугода, и всегда одно и то же. Я стал замечать, что она сама провоцирует стычки. То за рукав кого-то дернет, то на кассе кричит, что ей место не уступают. В один день наехала она на молодую девицу: та, дескать, расфуфырилась и духами своими ей сейчас астматический приступ вызовет. Стала уже было симптомы проявлять, как девица эта возьми и обложи ее трехэтажным матом. Бабушка глазами заморгала, отвернулась и ушла ни с чем. Покупки свои неоплаченные на кассе так и оставила. Я вышел на улицу, за угол завернул, смотрю: она плачет. Стою как дурак – и уйти не могу, и подойти сказать что-то слов нет, как будто напрочь человеческую речь забыл. Меня, как во время озноба, трясет, а девушка эта спокойно в машину села и умчалась, и никакие муки, я уверен, ее не одолевали. Вот и думай, кто тут прав, потому что бабушка стала совершать покупки гораздо спокойнее, а вскоре магазин закрылся, и я ее больше не видел.
Я эту историю, конечно, никому не рассказывал, а Татьяне Петровне в тот день как на духу выложил, когда речь зашла о стариках.
– Это глубоко несчастный человек, – сказала она после долгой паузы. – В нашем возрасте мы дряхлеем, расшатываемся, и, если несчастья слишком много, оно не удерживается внутри и начинает выползать при любой возможности. Одиночество – что тут скажешь. Неизвестно, какой бы я была, если бы не Андрюша. Повезло мне с ним, да, повезло.
В это время из кабинета Синицына вышел Роберт. Мне показалось, он обрадовался тому, что я еще здесь.
– Вместе пойдем? – спросил он.
– Да, конечно, – ответил я.
Мы попрощались с Андреем Михайловичем и вышли на улицу.
Наверное, каждый хоть раз замечал, что, бывает, с удовольствием общаешься в присутствии кого-то третьего, а когда остаешься вдвоем, слова как будто заканчиваются и наступает неловкое молчание. Именно это с нами и произошло. Мы молча шагали по усыпанной листьями дорожке. Для того чтобы начать диалог, ощутимо не хватало Синицына. Нам ничего не оставалось, как заговорить о нем. Роберт начал первым:
– Ты очень понравился Андрею Михайловичу.
– Почему ты так думаешь? – поинтересовался я. – Я не сделал ничего особенного, кроме того, что знал происхождение клички его кота.
– Понимаешь, он в какой-то степени не просто химик, а скорее алхимик…
Я уставился на Роберта так, будто он сообщил мне о Синицыне какую-то жуткую тайну.
– Нет, я не в прямом смысле… Он не препарирует лягушек и не выращивает зародыши в яйцах, – ухмыльнулся Роберт. – Он живой, он чувствует. Понимаешь? Ты никогда не задумывался, как трудно встретить человека, который чувствует? Вот как это объяснить? Может, ты попробуешь? Мне с трудом даются красивые тексты, но я вижу их перед собой, как цифры, просто не могу натянуть оболочку.
Я сказал, что, кажется, понимаю, о чем он говорит, но Роберт, видимо, собрался с мыслями и не хотел уступать мне трибуну оратора.
– Ты задумывался когда-нибудь, как трудно найти человека, который чувствует? – повторился он. – При этом совсем не важно, какого он пола и возраста. Я верю, что слова – это только вторичная форма общения. Есть еще первый уровень близости – я ценю именно его, – когда с кем-то легко молчать.
Я вспомнил, как, вместо того чтобы уйти в конце занятий, еще целый час сидел на кухне с Татьяной Петровной. В тот момент мне казалось: все мы знакомы целую вечность. И еще казалось, будто я и сам живу на свете уже целую вечность.
Как и все нормальные люди, я просто обожал пятницу. Во всяком случае, так было раньше. Теперь же благодаря медицинско-биологическому я ненавидел ее похлеще любого понедельника. У меня появился собственный календарь: неделя начиналась утром текущих пятничных мучений, а заканчивалась в четверг вечером подготовки к очередным. Ах да, еще бестолковые выходные посередине, напичканные содержательными беседами. В семье и раньше постоянно обсуждали медицину, но не до такой степени фанатизма – так, поговорят между собой, поделятся новостями о пациентах, на начальство пожалуются… Теперь же, находясь дома, я постоянно ощущал себя добровольным слушателем курса молодых санитаров. Родители наперебой рассказывали о своем рабочем дне, делая вид или в самом деле крайне интересуясь делами друг друга, но только в те моменты, когда их подопечный находился в зоне слышимости. Жуть какая-то – идешь на ужин, а как будто на прием. Так и в этот четверг.
– Финансирование! Это по-прежнему основная наша беда, – рассуждал отец, разделяя на части ароматную курицу, запеченную с чесноком и прованскими травами.
Я вздохнул с облегчением. Отсутствие средств – наболевшая тема, глядишь, обойдется без кроваво-гнойных подробностей.
– Сегодня зашиваю директора экономического лицея, – продолжил он, – а сам думаю, что еще парочка таких пациентов – и мы до следующей поставки не дотянем.
«Не обошлось», – понял я.
Мама нахмурилась:
– Что с ним? Серьезно?
