— «Рабочие и крестьяне, без шума и треска строящие заводы и фабрики, шахты и железные дороги, колхозы и совхозы, создающие все блага жизни, кормящие и одевающие весь мир, — вот кто настоящие герои и творцы новой жизни»…
Да это же сталинские слова! Замечательные слова! Именно так: «настоящие герои и творцы новой жизни»! Каждый руководитель обязан хорошенько запомнить эти слова. Может быть, ошибка Халатова в том и состоит, что он перестал уважать рабочих — главных героев и творцов новой жизни? Поймет ли он когда-нибудь эту ошибку?
Лукин посмотрел в зал. Несколько сот литейщиков! У каждого своя жизнь, свои интересы, вкусы, стремления. До чего же трудно руководить, организовывать, сплачивать такую массу людей! Сумеет ли он? Не рано ли его поставили начальником цеха? Не лучше ли было походить еще в сменных мастерах? Так он и сам рассчитывал, когда заканчивал институт, но партия послала сюда. А раз послали — надо работать, сколько хватит сил…
Лукин склонился к столу и углубился в доклад, с которым ему предстояло выступить после Волновой. Таблицы и сводки, рапортички и докладные должны были отразить сложную, многогранную, непрерывно движущуюся жизнь цеха. Но все это было бледное и сухое отражение сложных жизненных процессов, происходивших в литейной. Средний цех — только и можно было сказать о результатах работы литейщиков. А почему не хороший, почему не передовой?
В зале грянул гром аплодисментов, и Лукин очнулся от размышлений. Клава говорила о социалистическом соревновании, как методе строительства коммунизма, о великих стройках коммунизма, о вдохновляющей и мобилизующей роли партии, о товарище Сталине — творце всех наших побед. Микрофон разносил по залу ее голос — звонкий и чистый, проникнутый страстной и непоколебимой верой в победу дела коммунизма. Она раскраснелась, глаза сияли, лицо дышало вдохновением. От настольной лампы ей на голову падал сноп света и мягко золотил пушистые волосы.
— Молодец! Хорошо говорит! — наклонившись к Соломину прошептал Лукин.
— Нет, ты посмотри! — живо откликнулся Соломин, — Глаз не сводит! — и он кивнул в сторону Гриши Малинина.
— Коллективной стахановской работой мы ускоряем строительство коммунизма… — Заканчивая доклад, Клава говорила о стахановском цехе и заводе. «Это хорошо, что она так кончает… — думал Лукин. — Я продолжу ее мысль и расскажу, какие у нас есть реальные возможности для коллективной стахановской работы, раскрою наши резервы».
— Слава партии, слава товарищу Сталину, ведущим нас в коммунизм! — провозгласила Клава.
Загремели аплодисменты.
Николай Матвеевич, спокойно улыбаясь, смотрел в зал.
— Вопросы к докладчику будут, товарищи? — негромко спросил он, когда стихли аплодисменты.
Неожиданно с места поднялся Гриша Малинин. Он протянул руку к президиуму и с подчеркнутой вежливостью сказал:
— Извините, пожалуйста! Меня один вопрос интересует. Предположим такую ситуацию: человек не выполняет норму. Как считать в этом случае? Он не борется за коммунизм? Я, конечно, так рассуждаю, что не борется, но вот интересуюсь — как вы?
Клава ответила быстро и горячо:
— Нет. Не борется.
Она даже не оглянулась на Николая Матвеевича, который хотел ей что-то подсказать. Она была внутренне убеждена, что Грише на его вопрос надо отвечать именно так, а не иначе. Гриша кивнул.
— Значит, отстал? И ему не догнать? — спросил он так тихо, что из зала кто-то крикнул: «Погромче!»
— Отстал. Но догнать может.
— Может? Благодарю вас, я понял! — Он сел, сердито посмотрев в ту сторону, откуда раздался возглас.
Больше вопросов никто не задавал, и Николай Матвеевич объявил перерыв.
Вместе с Лукиным он вышел за кулисы покурить. Здесь был полумрак. Где-то на большой высоте светилась одинокая лампочка, оттуда же свисали веревки и шнуры. Всюду были прислонены к стенам натянутые на рамки полотнища декораций.
Под сенью картонного куста сидел Коля и, тихонько растягивая меха, на баяне аккомпанировал Симе Черновой. Та вполголоса напевала частушки. Когда за кулисами появились Соломин и Лукин, ребята замолчали.
— Какова Клава, а? Определенно будет пропагандистом… — сказал Соломин.
— Да, способности есть. Я хочу в своем докладе развить ее мысль о нашем участии в коммунистическом строительстве, подкрепить конкретными примерами…
Разговаривая, они ушли на другую сторону сцены.
— Клаву хвалят, — тихо сказал Коля и опять начал перебирать клавиши баяна.
— Заслужила и хвалят, — так же тихо ответила Сима. — Скоро заседание кончится, и мы выступать будем. Ты не волнуешься?
— Как не волноваться. Чай, в первый раз. Собьюсь — стыдно будет…
— Так ведь свои же сидят… — успокаивая и себя, и его, проговорила Сима. — Ты мне, Коленька, только тон верный дай…
— Тон я дам. У меня инструмент хороший.
— Подвинься, Коля, я сяду. Просто ноги не держат.
Коля уступил ей половину стула.