Сима тоже недавно приехала из ремесленного училища. Была она невысокого роста, с круглым лицом и большими карими глазами. Голос у нее был звонкий и сильный, частушки она пела хорошо, заливисто. Она часто выступала в ремесленном училище, пела с девушками в общежитии, но во Дворце ей выступать еще не приходилось. Смущало еще и то, что частушки были написаны про знакомых людей. Как-то они к этому отнесутся? Могут еще, чего доброго, и обидеться.
Так они и сидели вдвоем на одном стуле — немного встревоженные, немного растерянные, — когда мимо них пробежал Тараканов. Он куда-то торопился, но заметив подавленный вид ребят, остановился. Не мог же он не воодушевить начинающих артистов!
— Что, трепещете? — спросил он, глядя сверху вниз. — Ничего ребятки! Каждый настоящий артист всегда должен волноваться перед выходом на сцену. Закон природы… А потом еще как довольны будете! Помню, я в первый раз выступал в клубе моряков… — начал было рассказывать он, но из дальних комнат донеслось: «Товарищ Тараканов!», и он убежал, бросив через плечо: — Не робейте, ребятки!
Это еще больше разволновало Симу, и она встала:
— Просто места себе не нахожу!
Мелкими шажками она неторопливо заходила по узкому промежутку между кулисами и стеной, а Коля задумчиво наблюдал за девушкой. Маленькая, стройная, в шелковом кремовом платье с отделкой из синих полос, девушка показалась вдруг особенно привлекательной.
«Смотри-ка ты! А она красивая! И как это я раньше не заметил?» — удивился Коля.
Выглянув на сцену, Сима прислушалась и поманила к себе Колю.
— Дядя Вася выступает… — прошептала она.
Дядя Вася — пожилой и очень высокий вагранщик — стоял на трибуне, плотно уложив локти на ее края, привалившись почти к самому микрофону. Он говорил так, как будто перед ним сидел хороший приятель и он вел с ним задушевную беседу.
— Партия нам говорит: организуйте стахановский цех, товарищи. Это вполне можно. Рабочий класс в любом деле всегда пойдет за партией, потому что каждому понятно, для чего все это делается. Опять же с другой стороны посмотрим. Любому известно: стахановская работа — стахановский и заработок…
— Рвач! — крикнул кто-то с места.
Дядя Вася медленно повернул голову в ту сторону, откуда раздался голос.
— Напрасно ты таким словом бросаешься, товарищ Халатов! С каких это пор рабочему стало зазорно про заработок разговаривать? Зря, право, зря! Вот у нас в плавильном все так и заведено. Придешь к начальнику и докладываешь: так и так, товарищ Халатов, кран на шихтовом дворе поломался, грузить в вагранку нечего. Принимать меры надо… Товарищ Халатов карандашом загривок чешет и разговаривает с полным выражением на лице: «Не мое дело! Ступай, откуда пришел…» Растеряешься от такого ответа: не то козла в вагранку садить, не то за механиком бежать, не то еще что придумать…
Халатов приподнялся и крикнул с места:
— Правильно ответил! Я вам не рассыльный…
Дядя Вася спокойно посмотрел на него, подумал и равнодушно ответил:
— Может, и правильно, кто тебя разберет… А вот это правильно — тайком рационализацию проводить?
Тут уже и Николай Матвеевич не вытерпел:
— Как — тайком? Поясните.
— А так вот и тайком. Завели у нас шлаковницы для приема шлака: всем известно, как со шлаком мучились… Дело пошло, а товарищу Халатову не по нраву чужая смекалка. Он сам смекать любит, да вот беда — не смекается, таланту нет. Приказал шлаковницы выбросить. Мы видим, хорошее дело пропадает, применять надо. Вот и применяем, без Халатова. Тайком от него шлак сливаем…
— И не поймал он вас? — спросил кто-то смеясь.
— Где ж ему поймать? — вздохнул дядя Вася. — Он всю смену в конторке сидит, докладные составляет.
Багрового Халатова словно пружиной подняло:
— Это про кого? Про меня? — он с изумлением оглядывал зал.
Люди шумели и смеялись, и никто не ответил на вопрос Халатова. Халатов что-то сердито сказал жене и вышел вместе с ней. Это еще больше развеселило литейщиков. Долго потрясал колокольчиком Николай Матвеевич, пока ему удалось утихомирить людей.
Толкая друг друга локтями, за кулисами хохотали забывшие о своих страхах Коля и Сима.
Алеша вышел из вагона и невольно оглянулся налево, туда, откуда пришел поезд. За красными и зелеными огнями семафоров и стрелок чернели чуть видные громады гор. Там, за горами, была Москва — семиэтажный дом министерства, Красная площадь, высотные стройки… Прямо перед Алешей, за поворотом шоссе высились трубы заводской ТЭЦ. У их верхушек клубились и словно не могли оторваться вялые, чуть шевелящиеся облака серого дыма.
Автобус, миновав длинный пустырь у Куштуминского хребта, въехал в улицы соцгорода, и замелькали освещенные окна домов. Заревом огней проскользнула мимо автобуса рекламная витрина нового кинотеатра. «Счастливого плавания» — прочитал Алеша. Здесь он смотрел вместе с Клавой картину «Падение Берлина».