— Возьмите вот зарплату. — Верка небрежно бросила деньги на стол. — Я к Таньке, за учебником, — соврала и выскочила из дома.
У реки было тепло и тихо. Анатолий сидел на покатом берегу и курил. Верка, дрожа от волнения, села поодаль.
— Что, так и будем сидеть? — спросил Анатолий, улыбаясь.
Верка молчала. Зашелестели камешки, скатываясь к самой воде. Анатолий подошел, сел рядом с ней, повернул ее лицо к себе.
— Ты меня любишь? — спросил все с той же улыбкой.
Верка молчала, не зная, обидеться или сказать «да».
— Ну и чего ты, — Анатолий взял Веркино лицо в свои ладони. Они были теплые и слабо пахли бензином. Она вздрогнула. — Глупенькая девочка…
У Верки что-то сдавило внутри. Как она ждала ласковых слов от этого сильного красивого парня. Анатолий обнял ее. Верка сжалась, у нее закружилась голова. Она робко подняла голову и посмотрела ему в глаза, они с любопытством смотрели на Верку и… смеялись.
Девушка отпрянула, вскочила на ноги.
— Ты… ты… — Верка сжала кулаки и не находила нужных слов. — Кот ты, — выпалила вдруг она, — кот! И Раечка твоя — рыжая кошка! Оба вы — дураки!
Она бежала от реки в гору, к своему дому, на ходу повторяя брошенные в лицо обидчику оскорбления, а Анатолий хохотал на берегу.
На другой день Верка не пошла на работу.
— Готовиться буду, — хмуро объяснила она матери, рассеянно перелистывая учебник литературы.
Весь день Верка думала о себе, о своих чувствах. А вечером…
— Чего это он приперся? — сердито спросила мать.
— Кто? — встрепенулась Верка.
— Кто-кто, дед Пыхто, — проворчала мать. — Тракторист этот. Печорчихин сын. Тебя вызывает.
Верка выскочила из-за стола, пригладила руками лохматую голову, в нерешительности прикусила губу.
— Ишь чего! — удивленно наблюдала за ней мать. — Заметалась! Смотри у меня. Пускай скажет, чего ему надо, и домой иди. А то выйду, космы-то надеру при ухажере.
Верка вышла из дома. Анатолий сидел на лавочке. В сумерках белела его рубашка и светился огонек папиросы. Девушка молча села рядом. Не скрываясь, долго смотрела на его четкий, красивый профиль.
— Ты прости меня, Вера, — вдруг сказал Анатолий.
— За что?
— За все. — Он встал, бросил окурок, неловко погладил ее по голове — Верке стало жалко себя — и пошел прочь.
Девушка долго сидела на лавочке и задумчиво смотрела на угасающий огонек папиросы.
Через месяц Верка с Таней уезжали в город поступать в институт. Они с трудом втиснулись в маленький, битком набитый автобус. Верка примостилась у открытого окна.
— В городе-то не шатайся дотемна, — наказывала мать. — Там кругом одне шармачи…
— Давай, Петро, трогай! — кричали шоферу пассажиры. — Сил нет в эдакой пылище да теснотище…
— Верка, до свидания! Пиши, доча, — растерянно говорила мать.
— Напишу, мама, обязательно, — кивала Верка, часто моргая короткими ресницами.
Автобус тронулся, увозя Верку из детства.
Родилась Ленка Захарова в сорок третьем, а может, и в сорок четвертом году. Никто не знал точно, как, впрочем, и не знали ни имени ее настоящего, ни фамилии.
Это были тяжелые, страшные годы. На всю деревню из мужского пола остался один дед Пантелеймон Захаров, не считая мальчишек. Никто не знал, откуда и кто он, этот дед. Все привыкли к нему, как к старой церкви, которая неизвестно кем и когда построена. До войны, бывало, все мужики у его избушки собирались. Сидят, цигарки крутят, курят. До тех пор сидят, пока бабы не разгонят. А когда ушли мужики на фронт, вовсе незаменимым стал дед Пантелеймон. И починит кое-чего по хозяйству, косы, топоры да прочую утварь точить и просить не надо, сам знает. А больше того совет его помогал: вовремя бабы посеют и сожнут.
И до того люб был он деревне, что роднее родного стал ей до конца дней своих.
Так и не мог никто припомнить, когда дед Пантелеймон, после исчезновения, вернулся в деревню с почтой в одной руке и с младенцем — в другой.
— Это в сорок третьем было, когда моего Ваню убили, похоронную Пантелей мне тогда принес, — вспомнит вдруг одна из баб.
— Да что ты! Это когда Петю моего контузило, в сорок четвертом, — скажет другая.
А дед Пантелеймон записал ей в метрике год рождения 1944-й, 15 июля. Назвал Леной Захаровой, а туда, где слово «отец» стоит, велел в сельсовете записать: дед Пантелеймон Иванович Захаров.
Помнят бабы маленькую девочку, которая прижималась к деду и испуганно таращила глазенки на собравшихся. Молодые солдатки ревели, глядя на малютку, и крепче прижимали своих детей. Бабы постарше тоже утирали слезы. Все молча смотрели на девочку. Дед вынул ее из грязной ситцевой тряпки и сурово сказал:
— Чего уставились? Дите как дите, малое. Есть хочет. Ну-ка, Настя, принеси молочка…
А сам налил в тазик воды и сморщенной, негнущейся рукой стал мыть ребенка. Потом на глазах у молчаливо смотревших людей разорвал свою белую рубаху, бережно завернул девочку и накормил принесенным Настей молоком.
И когда, почмокивая и улыбаясь, девочка сладко заснула, положив ручонку деду на грудь, он строго сказал:
— Внучка это моя, Ленка Захарова.
