Тётя Маши ей рассказала, что сестра в глубокой депрессии пребывает. Места себе не находит из-за безразличия дочери. Страдает. Только вот я не верю. Жена, как обычно, ведётся, переживает, как бы у матушки сердце не прихватило. Манипуляции на тему здоровья, как не трудно догадаться, у Леонидовны излюбленный способ психологического давления.
— Скоро приедем? — сын, сидящий за мной, толкает с силой водительское кресло ногами.
Заскучал.
— Доедем — я тебе тряпку дам, будешь вытирать, — напоминаю ему, что не люблю грязь в салоне. — Через пятнадцать минут будем на месте.
— Ну, па — а — ап, — тянет засранец, зная, что ему ничего не будет.
Просек истину он сразу. Даже та же бабушка его только пугает и особо не ругает за шалости.
— Серёжек, я вытру следы.
Маша, в отличии от сына, за чистую монету все принимает. Сглаживать углы — её основное занятие. Росла она в состоянии постоянного стресса и сейчас пытается изо всех сил создать вокруг себя бесконфликтную среду.
За первые месяцы нашей совместной жизни мне удалось дурь эту из неё выветрить. Сейчас с новой силой начала себя накручивать. Вернулись на исходную.
Прекрасно помню тот день, когда поздно ночью заплаканная Маша появилась на пороге квартиры родительской. Тогда я уже жил в ней сам. Брат съехал, как только понял, что я вполне самостоятельный.
Она была вымученная, с опухшими от слез глазами, держала в руках небольшую сумку с вещами. Полноценно собраться ей мать не дала, выставила в чем есть. Надеялась, что Маша во избежание конфликта пойдет, как всегда, на уступки и выполнит указания. Но в тот раз Маша впервые проявила характер. Собралась и приехала ко мне, не смотря на слова матери о том, что она жизнь испортит и себе, и мне, и ребенку, которого нам нечем будет даже кормить.
Повзрослеть резко пришлось. Оно того стоило. Не представляю, как жил бы, если бы Маруся на аборт согласилась.
Время было хорошее. Я мог себе позволить много времени с семьей проводить. Начали ремонт делать, чтобы оборудовать детскую. В процессе я понял, что не хочу менять особо родительскую квартиру. Спальня родителей так и осталась нетронутой после их смерти. За столько лет мы даже косметический ремонт в ней не делали.
Наступив себе на гланды, они же гордость, пришлось у Димона денег занять и купить другую квартиру, в которой мы сейчас живём. Обещал ему отдавать по мере возможности. Понятно же какие возможности были? Маше двадцать, мне двадцать один было на момент рождения сына. Вышки — и те не окончены. Именно в тот момент я перестал сдерживать свои темные стороны.
Азарт. Он во мне был всегда. Зная, что остановиться сил не будет, я старался не злоупотреблять ставками. Боролся со своей темной стороной воздержанием. Но когда долг многомиллионный повис на шее, сопротивление стало бессмысленным. Дима не говорил вообще о том, что вернуть надо будет, но самому не хотелось ответственность на него перекладывать. Пришлось вертеться.
Легкие деньги легко приходят, и уходят тоже легко. Даже сейчас я могу на ставках миллион выиграть за вечер, в могу два развеять по ветру. Содержать семью только на выигрыши нереально. Путь в никуда. Поэтому подкопив денег мы с другом занялись флиппингом.
Первую убитую хату мы купили за лям. Убитая однуха. С дрожью вспоминаю её состояние до ремонта. До ремонта, который мы с ним сами делали, чтобы сэкономить. В итоге всё удачно вышло. Слили её по хорошей цене. Это была одна из самых удачных наших сделок. Денег прилично заработали. Но счастья не принесла затея. Пока я сутками напролет торчал на объекте, пахал в непривычной для себя среде, Маша загрустила и возобновила общение с мамой. А я по началу подвоха не заметил. Наверное, тогда всё к черту и покатилось.
— Х*р с ними, со следами, — произношу не отрывая взгляда от дороги.
Маша фыркнув, бьёт меня по бедру, дескать, ты чего язык распускаешь в присутствии сына⁈ Он же без меня никогда таких слов не узнает. Исключительно в интеллигентной среде будет вращаться.
— Ты полотенца взяла? — обхватываю запястье жены и тяну на себя, так чтоб она завалилась на бок немного.
Маша хохочет.
— Да. Много разных. Ты ведь не удосужился сказать, куда мы едем, — произносит тяжело дыша, сквозь смех.
Если ей сказать про аквапарк, она воспротивится. Не знаю, что в её голове происходит, но она стала считать себя толстой. Хотя нет, жирной. Уверяла меня, что у нее на боках жировые складки появились. Тыча пальчиком в свои кости, утверждала, что я её обманываю и там реально подкожный жир собрался. Не будь она обидчивой, я бы предложил ей врачу показаться.
— А купальник?
— Взяла, — произносит, краснея.
В шортах тесно становится. В памяти всплывает недавно присланное женой фото — она в примерочной… в слитном, но тем не менее откровенном купальнике. Вид на грудь — шикарный. Вырез максимальный. Не позволяющий фантазии даже усомниться в её прекрасной физической форме. Маша засмущалась, быстро удалила снимок из переписки. Но я успел запомнить плавные изгибы любимого тела.
Моя аппетитная скромная девочка.
