— Острая недостаточность сердца, — ответил Тимофей. — Инфаркт.
— Награду вот из области привез Кузьме Захарычу, — щелкнул Сеновалов кнопкой кожаного портфеля. Достал красную коробочку. — Медаль «За трудовую доблесть». Кому вручить? Младшему, я думаю… У него больше лет впереди, чем у тебя, Артем, и у вас, Тимофей Кузьмич… Принимай, Никола. Храни. Светлый был человек Кузьма Захарыч… Что еще сказать… Все, пожалуй… — И протянул коробочку с наградой Николе, — А мост действительно поторопились мы рвануть, — признался Сеновалов. — Зашел о нем разговор на партактиве. Послушать бы мне тогда Кузьму Захарыча… Так нет, в постановление носом уперся. Товарищ из Москвы выступал… Есть, говорит, у вас в Водополье деревянный мост. Неоценимый памятник мастерам деревянного зодчества… Есть… Был… В целом у нас по району с охраной природы и памятников истории и культуры нормально…
— Природу и старину надо охранять не в целом, Ифас, — по праву школьного товарища назвал Сеновалова только по имени Артем, — а конкретно: озеро, речку, мост, даже дерево… В «целом» мы ничего не сохраним! И жизнь это уже прекрасно доказала.
— Что ж, и это верно, Артем, — согласился Сеновалов. — Только моста нет… Да, когда Кузьма Захарыч заходил ко мне насчет семьи Коровушкиных, он письмо в конверте оставил. Вот оно. И надпись на нем чудная… Я тогда не обратил внимания. «Распечатать после моей смерти. Шишигин К. 3.» Кто распечатает? Здесь, я думаю, дело старшего. Держите, Тимофей Кузьмич.
Тимофей распечатал письмо. Начал читать вслух.
— «Товарищу председателю районного исполнительного комитета депутатов трудящихся Сеновалову от умершего К. 3. Шишигина заявление, суть коего в том. Мой домишко на берегу реки ровным счетом сыновьям для жизни не нужен. Стены и фундаменты у его еще хороши, потому как в основу моим родителем были заложены корни столетней сосны. Смолье в земле живет долгонько. Ежли построить крышу до осенней непогоди да хорошенько отштукатурить, то жилой дух в доме будет храниться даже в зимнюю стужу. Сыновьям он не понадобится, как я понял по разговорам. Всех их, пока окромя Николы, но и тому скоро выделят, обеспечило государство теплыми квартирами, а потому отдаю безденежно дом районной ребятне из пионерской организации под клуб «Речной моряк», коим я займовался долгие годы, и он не имел своей крыши, далее угла иль сарая для хранения инвентаря в количестве четырех лодок, многих весел, другой разной мелочи и нами придуманного речноморяцкого флага. После этого с уважением к вам всем бывший сторож деревянного моста Кузьма Шишигин».
— Ну как? — после некоторого молчания спросил Сеновалов.
— Я — за, — сказал Артем.
— Я — за! — даже поднял руку, как на школьном уроке, Никола.
— А вы, Тимофей Кузьмич?
— Я… Я… тем более, — ответил Тимофей.
Появлению Анисима Марковских предшествовало несколько гудков. Сначала начальник пожарной команды погукал сигналом «газика», потом включил свою «сирену». Мощность, конечно, была несопоставима. И, войдя в ограду, Анисим Васильевич сказал многозначительно:
— То-то! — Потом, помолчав, добавил: — Придумал я имя внучонку Икс-Игреку. Придумал…
— Какое? — поинтересовался Артем.
— Кузьма!
Это Соля заметила впервые — окна домов похожи на своих хозяев.
Макрина Осердьева ждет почтальонку у затянутого хмелем и «волчьими ягодами» плетня. Лицо ее хмурое, недоверчивое, с бурыми пятнами бородавок, крест-накрест перепоясанное двумя шрамами, — печатка, как говорит сама Макрина, одного колчаковца. И окна ее избенки такие же, как и хозяйка, неприветливые, покосившиеся, с кривыми приплюснутыми наличниками, сердито, даже немного обиженно, смотрят на прикорнувшую напротив поленницу сырых тальниковых дров, сложенных колодцем, чтобы на ветру просыхали, вглядываются в улицу устало, все норовя спрятаться за узкие щелястые ставни.
У Макрины на войне сын Петр. С Макрининого дома начинается деревня, и все четыре года эта женщина встречает почтальонку вот здесь, у плетня, а встретив, молча снимает с ее плеча тяжелую ношу-сумку и ведет в избу, с пахнущим дымом теплом, горячим кипятком, заправленным сухим костяничным листом, поджаривает на плите каменки ломтики картошки, посыпая их крупной серой солью, и, не мигая своими безбровыми, какого-то песочного цвета, глазами, смотрит на стопку писем и газет, которые негнущимися пальцами перебирает на столе, выскобленном ножом добела, почтальонка.
Все четыре года…
Письма Макрине приходили не часто — раз в два месяца, а то и в три. Ленив был Петр на письма или времени фронтового не оставалось, Соля не знала, но каждый приход письма Макрининого сына был радостью не только для матери, но и для Соли, потому что видела она, с каким трудом дотерпливает Осердьева столь долгий срок разлуки с сыном.
