Домой возвращался Никола берегом реки. Степь спала. И река дремала, натянув на себя неплотный полог первого тумана. Где-то на озеринках сонно вскрикивали гуси. И снова все погружалось в тишину, в теплую летнюю тишину, от которой, как от прикосновения материнской руки, уходила прочь дневная усталость-тяжесть. На душе делалось спокойно и светло. Окна дома почему-то были ярко освещены, «Странно, меня, что ли, ждут», — подумал Никола. Сквозь освещенное окно Никола увидел, как Люся занавешивает зеркало рушником.
Похоронили Шишигина на кладбище, что располагалось в березняке на крутом правом берегу, недалеко от деревянного моста. Бывшего моста. Полая вода даже после снежных зим и крутых весенних затаек на эту взвысинку не заходила, росли здесь кроме берез и три корявые сосенки, облюбовавшие это продуваемое всеми ветрами место, видимо, за крупный, цвета сливочного масла, песок. Когда гроб был опущен, вытянуты вальки и веревки, Анисим Марковских решил было произнести речь. Но складно у него, как всегда, не получалось: «Дорогие селяне! Здесь, на этом речном просторе… откуда видно… где работал… куда ушел…» Махнул рукой Анисим Васильич на свой «кривой» язык и сказал лишь три слова: «Люди, умер человек!» Бросил горсть земли. Потом добавил: «Так бы нам всем: свой век по-людски прожить, по-людски и умереть».
Бросили по горсти желтого песка в могилу отца Тимофей, Артем, Никола, Люся. Никто не плакал. И к чему слезы, когда человек по-людски жил, по-людски и ушел. «Все путем», как любил говаривать сам Шишигин.
После поминок, когда приглашенные на похороны разошлись, Тимофей сказал братьям:
— Мужики, надо поговорить! Что будем делать…
Артем сидел на тесовой лавке, задумчивый и донельзя странный.
— Что будем делать? — спросил он Тимофея. — Что будем… А мы ничего не успели сделать для отца. Он для нас — все… Вырастил, дал образование… Николе даже мопед помог купить, а мне турпутевку… Тебе к даче угол пристроил… А что же мы для него? Все брали, ничего не отдавая взамен. Думалось, успеется… Ан нет, не успелось. Ушел наш батя… Не успели! Даже дом под крышу подвести. А они вот успели!
— Кто? — спросил Тимофей.
— Селяне… Анисим Васильич за картошкой съездить успел… Да и молодожены эти на крестины успели пригласить… Нас, Тимофей, когда-нибудь незнакомые люди пригласят на крестины как родных?! То-то!
— Мужики, давайте решим, что делать с домом?! — предложил Тимофей.
— Отец завещание оставить не успел…
— Ты помнишь, Тимофей, — продолжал Артем, — детскую игру в шарик? Никола о ней и слыхом не слыхивал. Никола играл в футбол на стадионе, в волейбол в спортзале. А игрой нашего детства был шарик, вырезанный из корня березы. Помнишь, выбирали считалкой себе партнера… «Катилася торба с высокого горба, в этой торбе хлеб, сало, пшеница, кто со мной хочет делиться…» Наш отец делился добротой со всеми. Радостью — с радостью, горем — с горем. Анисим Васильич не зря сказал, что наш отец — талант…
— Артем, вернись на грешную землю. Я через час уезжаю. Что будем делать с домом?
— А что с ним можно сделать? Я, право, не знаю, — ответил Артем.
— Поскольку завещания нет, то мы, все трое, имеем на него равные права… Равную долю. Треть каждому.
— Я беру угол с печкой! — усмехаясь, сказал Никола. — Кто против.
— Помолчи лучше. Десятку заработал и ту не сумел удержать в руках, — сказал Тимофей.
— Не сумел. Не твоя хватка у меня, Тимофей.
— Разбирать дом, конечно, нет резона. Развалится, потом не соберешь… Хоть и зауголки еще звенят, я обушком пробовал…
Тимофей взял в руки топор, словно хотел еще раз продемонстрировать братьям, как звенят зауголки отцовского дома. Но остановился, увидел входящего в ограду Семакова. Глава районного загса хоть не доводился Шишигину родственником, но на похороны пришел. Сам. Без приглашения. Молча копал могилу. Молча опускал гроб. Молча, не притрагиваясь к пище и вину, сидел за столом. Посидев, ни с кем не прощаясь, так же молча и ушел. А сейчас вот вернулся.
— Извините, фуражку забыл…
Свою армейскую фуражку Семаков как повесил еще при входе на вбитый в стену сарайки боронный гвоздь, так и забыл про нее.
Снял фуражку с гвоздя. Долго смотрел на белесый околыш.
— А ведь могла сейчас быть в океане…
— В океане? — не понял его слов Тимофей.
— Уплыть, говорю, могла бы до самого океана, не задержи ее в половодье Кузьма Захарыч под мостом.
Направился к воротам, но внезапно остановился.
— Да-а… Куда мне теперь «груздей» приводить прикажете?
— Груздей? — опять ничего не понял Тимофей.
