Лихого, находившегося в здравом уме, но неоднократно раненого, своими движениями напоминавшего сонную осеннюю муху, помятого в свалке, вытащили из общей кутерьмы, впихнули в ворота подворья. Именно того подворья, где он оставил под присмотром Ильи княжну. Егор недаром выбрал именно это жилище, заблаговременно готовил для отхода запасной аэродром. Когда вся эта заваруха только начиналась, но ясно видно было, что из погоста выбраться не получится, Лука нашел подземный лаз из крепостицы. Дальше была война, была надежда, что на помощь придут, только вот запаска оставалась джокером Лиходеева. Теперь это время пришло.
Оглядевшись, он втолкнул в избу подвернувшегося Смеяна, а его самого, почти внес туда же Лис. Ухватив за руку Лиса, приказал:
— Оповещай всех кого сможешь, пусть отходят в подворье. В самой избе подземный лаз, выходит он за стену городища. Хоть кто-то из этой жопы живым выйдет и то хорошо.
— Понял!
Вскоре с улицы, где слышны были шум драки, звон клинков и крики половецкого клича — «ура!», в избу потянулся ручеек русичей. Они, израненные, истекавшие кровью, сами или с помощью товарищей своих, вбегали в единственную комнату избы, завидев своего командира, стоявшего с горящим самопальным факелом перед открытым зевом погреба, почти спрыгивали в темноту "норы".
— Шустрей, шустрей!, — подгонял воинов Лиходеев.
Он даже смог улыбнуться, когда услышал от бородатого стражника погоста, такого же раненого, как и сам, втаскиваемого товарищем в лаз, слова благодарности:
— Храни тя Бог, батька!
Входная дверь закрываясь, хлопнула, послышался звук вставшей в паз дверной задвижки, пояснения Лиса.
— Все, батька!, — оповестил тот. — Из живых за дверью остались только поганые.
И словно в подтверждение его слов, в дверное полотно забухали удары. Разбилась слюда в узком оконце.
— Вниз, быстро!, — указал на лаз Лихой. — Наши с княжной ушли.
Бросив факел на какое-то тряпье, закрыв за собой крышку погреба, и сам спустился по лестнице вниз в темноту. На ощупь нашел кромку лаза и согнувшись в три погибели, поковылял по подземному ходу.
Сторожевая крепость, упорно сопротивлявшаяся до последнего защитника пала. По приказу половецкого князя были вырезаны до единого человека все выжившие мужчины вместе с женами и детьми. После грабежа и дележки добычи, повсюду, почти сплошным ковром землю устилали тела непогребенных людей с перерубленными руками и ногами, со стрелами, воткнувшимися в плоть.
К главному половцу подошел однорукий, верный пес князя Черниговского, махнув перед собой единственной рукой в поклоне, сказал:
— Княже, мы с тобой в расчете. Надеюсь ты доволен. Дозволь теперь поискать мою пропажу?
Глянув прозрачными голубыми, почти женскими глазами на нанимателя, по роду и положению находившемуся явно ниже его самого, главный степняк наслаждался своей незримой властью. Сейчас он здесь бог. Он может разорвать договор и приказать убить этих русов, а однорукого Прозора велеть привязать арканами к двум лошадям и разодрать на две половины. Не-ет! Он сделает по иному. Окинув взглядом мертвый погост, ухмылка исказила лицо. Князь отрывисто бросил ближникам единственное слово:
— Сжечь!
Ночь застала усталую команду на бережку речки. Голод заставил отступить сон и усталость. Смеян, держа палку с намотанным на нее горевшим тряпьем, подсвечивал Лису пространство для упражнений с самопальной раколовкой, сделанной из обрывка старой сети, привязанной к длинному удилищу из ствола лещины крепкой бечевой.
— Ты смотри, как на падаль лезут? Ну, точно как половцы на смердову рухлядишку!
— А, то! Сегодня будем с уловом. Эх, еще бы пивка к деликатесу как батька говорит!
Егор хмыкнул из темноты. С легкой руки Лиса, все кроме княжны, величали пятнадцатилетнего, ну, примерно пятнадцатилетнего командира, батькой. Традиция такая здесь. А всего-то, личный состав подчиненный тебе, не бросил. Мало того, из задницы вытащил, сберег. А еще, что немаловажно, обогатил. Значит во всем фарт имеет. Значит боги его любят и отмечают. Ну, и кто он для них после этого? Теперь вот стоял в темноте под сенью раскидистой березы и слушал треп подчиненных.
— Не пойму я его, Лис, иногда с языка слова слетают, значения коих не ясно мне.
— Ништо, Смеян! Я вот тоже подмечаю, что этих слов становится у меня все больше и больше. Дело не в том. Иной раз мне кажется, что он знает наперед, как поступать должно. Вот, хоть с деньгами! Сказал зарыть мешок перед въездом в погост и ведь прав оказался. Как бы мы с кубышкой уйти смогли, а?
— Вторушу жалко, семья у него.
— У Вторуши дети уж повырастали.
— Все едино. И Богдана жалко, хорошим бы боярином стал.
— Он боярином и погиб.
— О-о! Тащи вершу из воды, а то вырвут из мотни твой деликатес, да и разбегутся.
Стараясь не шуметь, отошел в лес, а там по тропке вернулся на поляну к импровизированному лагерю. Да, лагерю. Из сгоревшего погоста смог вывести два десятка человек. Раненые мужчины, бабы, подростки обоего пола, откуда-то прибившиеся двое детей, все хотели есть, все нуждались в заботе. И вся эта толпа повисла на нем слово гиря на ногах.
