Здесь обнаруживается другой вид поэтической работы над временем: взрывание черной земли времени так, «что глубинные слои времени, его чернозем, оказываются сверху» и в распоряжение поэта попадают все языки, все словосочетания и все значимости прошлого:
«Революция в искусстве, – пишет Мандельштам, – неизбежно приводит к классицизму». И Мандельштам хочет нового Гомера, Пушкина, Овидия и Катулла. Но антифутуристская провокативность этого призыва никоим образом не превращает культуру прошлого в предоставленную в распоряжение молодой революции энциклопедию. Ибо Овидия и Катулла, Гомера и Пушкина в некотором смысле «еще не было». Их слова и стихи представляют собой пока еще невыполненные обещания, это инструменты, основные возможности которых еще только предстоит открыть.
Вот почему следует вырвать их из цепи времени, – «советской сонатинки» – чтобы пропеть их на «на косматой свирели», наделить их новой силой события. Но речь не идет здесь и о возвращении к родной земле. Нет и не может быть никакого паломничества к родной земле, откуда можно было бы благословлять грядущие жатвы. Есть лишь плуг, что взрывает одну и ту же почву, обнаруживая новые слои времени:
Этот руль корабля времени почти сразу становится «плугом», что разделяет океан: метаморфозы стихий, соответствующие сгущению тех сумерек, в которых обретается революционная свобода. Хотя, может быть, этот «корабль-плуг» означает скорее критику романтической метафорики: метафор родной земли, господствующих означающих эпохи, и волн, благодаря которым метафоры путешествуют из одного века в другой, а Уллис обретает дорогу домой; метафор путешествия в подземные края, благодаря которым обеспечивается историческая преемственность смысла.
В поэтическом плане Мандельштам закрывает эру этих путешествий на Парнас или в Лету, что наделяли голосом какое-то место или предоставляли место какому-то голосу. Он закрывает эру путешествий в страну мертвых и в родные края. После него в поэзии нет больше места этому путешествию слов, которое одновременно могло бы быть метафорическим странствием к месту их первичного значения.
Греция не является больше этой внепоэтической территорией, которая явным или скрытым образом обеспечивает поэтический wandering. Она вся – целиком и полностью – в поэтическом произведении, в месте письма, которое произведение учреждает. Лучший образ для определения этого места – образ тринадцатитысячегранника, использованный Мандельштамом в «Разговоре о Данте».
Вся мандельштамовская Греция – в этом тринадцатитысячеграннике, который высекается резцом поэзии из плотной словесной глыбы мира, но в особенности – из словесной толщи новой жизни. Греция сияет на бессчетных его гранях, многократно отражаясь в переливах своих преломлений. Тут нет никакого восхождения от настоящего революционного Петербурга к греческой заре, которая явила бы новый город в истинном свете. Греция – в этом самом Петербурге/Петрополе, городе камня и Петра, созидаемом в стихотворении как место письма:
Стихотворение, где Нева сливается с Летой, где они отражаются друг в друге, друг для друга прозрачны, учит нас следующему: нет такого без-местного места, которое находилось бы сразу и в стихотворении и вне его. Лета, река загробного мира, где обретаешь смысл на свой страх и риск, не может быть этой тихой речкой, через которую то и дело сновали романтики: историк Мишле похвалялся, что не единожды ее пересекал, чтобы дать слово усопшим и напитать своих современников солью земли и соками мертвых.
Прозрачность Леты – это прозрачность разделяющей волны, которая если и может способствовать встрече душ и тел, то не иначе как их разлучая. Не Афина – богиня совы философии, покровительница всех на свете счастливых одиссей – бдит над Летой-Невой – здесь царствует Прозерпина, богиня смерти. Не следует упускать из виду этой перемены. Вся современность, все новое время хотело быть под сенью Греции возвращения.
Под этой сенью сложилось тождество эпопеи с идеей полностью пройденного пути и счастливого возвращения. Здесь эпопея и превратилась в энциклопедию, в строгом смысле этого слова: в цикл, то есть полный, замкнутый, кругообразный обход слов и мест. Здесь Одиссей, этот лжец и предатель, превратился в героя некоей истины – той именно, что обошла кругом весь мир и замкнула его в словах Книги.
