Он понял, что не может больше терпеть: он желал девушку так сильно, как желает отогреться первым лучом весеннего солнца после долгой суровой зимы замерзшая яблоня. Но чувства его не ограничивались одним лишь желанием. Он любил её. Горячо, страстно, неистово, по-настоящему. Именно теперь он осознал, что-то была не ложная привязанность, не наваждение и не временная одержимость. То была любовь. Возможно, не такая возвышенная, как та, что воспевают романтики в своих стихах, а обыкновенная, приземлённая.
В умиротворённой тишине, царившей в их небольшой хижине, Клоду казалось, что его сердце бьётся слишком громко и часто, что даже плясунья может услышать каждый удар.
Но цыганка ничего не замечала. Она сидела на брачном ложе, смущённая и прекрасная. Держа в ладони свой амулет, она глядела на зелёную бусину, висевшую на ладанке вместе с деревянным крестиком, сделанным Фролло, и крутила её, словно надеясь увидеть там ответы на все мучившие вопросы.
— Ах, неужели теперь я не найду своих родителей, — тихо, почти одними губами пролепетала она, и её ресницы дрогнули — осторожные слёзы сорвались с них. Архидьякон молчал, погруженный в свои мысли, в осознание всего происходящего, просто молчал.
Цыганка посмотрела на него. Взгляд её, несчастный, полный душевной муки, был теперь устремлен на Фролло. Тот стоял перед ней на коленях, не смея поверить, что всё позади: терзания, ненависть, злость, ужас, страдания, боль; что вот они, наконец, наедине, а она, эта неприступная, гордая и свободолюбивая цыганка — его жена. Разве мог священник мечтать о таком счастье? Разве смел, даже в самых безумных своих видениях, лицезреть её на брачном ложе?
Нет, он не имел на это права, не отрекшись от своего сана, запрещавшего ему вступать в брак из-за принятого добровольно целибата, от брата, горячо любимого, родного брата, оставленного теперь на произвол судьбы, от всего, что было ему дорого. От всего, что было ему привычно.
Он смотрел сейчас на девушку, и желание, ни на минуту не отпускавшее его с той самой первой их встречи, горело внутри него. Но он не двигался, жил одними лишь глазами, не позволяя себе прикоснуться к ней: он выработал в себе эту стальную выдержку, взял верх над похотью и страстью, обуревавших его. И что же, теперь прекрасное обнаженное тело цыганки было впервые открыто ему совершенно всё — смуглые плечи, грудь, бёдра, ножки — и он пытался запечатлеть в памяти то, что было теперь доступно ему, чтобы потом, если она исчезнет, испарится, будто очередной сладострастный образ, возникший в одержимом сознании, воспоминание осталось с ним навсегда.
В это мгновение девушка протянула к нему ладонь, и её тонкие пальчики осторожно коснулись ужасных шрамов, оставленных на его груди клинком Феба. Она чувствовала подушечками пальцев страшные бугры, бывшие некогда глубокими кровоточащими ранами… Кровавое месиво, представшее тогда во всей красе, кровь, перепачкавшая руки, холод, одиночество, отчаяние…
Глаза её наполнились слезами, и она зажмурилась, вспоминая тот ужасный день, сколько страха и обречённости пришлось ей тогда испытать. А сколько разочарования…
— Ах, мне жаль, что всё так получилось… — она чуть согнула пальчики, так, что ладонь теперь покоилась на груди священника.
Дрожь прошла по всему его телу от этих мягких прикосновений, и он вздрогнул, очнулся от пелены, окутавшей его, пелены сомнений, страхов, безумия. Он не сразу разобрал произнесённых слов. Он видел только слёзы. Неужели девушка жалеет его? Неужели шрамы, оставшиеся на теле в память о смерти его соперника, вызывают у неё грусть? Он смутно помнил, как они добрались на лодке до этого берега, не помнил вовсе, как остался жив после сражения с Фебом, зато те пытки раскалёнными щипцами, сменяемые мягкими касаниями пальцев… Словно дьявол и ангел боролись друг с другом за его душу. И, наконец, светлый ангел, его ангел, имя которому Эсмеральда, спас душу грешника от адского костра.
— Зато я счастлив! Разве ты не любишь меня, девушка? Неужели ты всё ещё считаешь себя пленницей обстоятельств и жертвой случая? — он положил свою ладонь поверх её, осторожно сжал и поднес к губам, целуя. Целуя пальчики, сотворившие настоящее чудо: воскресившие его и позволившие сейчас находиться здесь и чувствовать; раскрытую ладонь, некогда держащую его собственную в моменты, когда он и сам думал, что умрет. Цыганка распахнула свои печальные глаза и взглянула на него. Сколько печали он в них увидел? А слёзы, словно в дополнение ко всей общей тоске, стояли в глазах, отдавая им блеск тоски, тот самый блеск, что делает их прекраснее. Фролло привлёк её к себе, осторожно, словно хрустальный цветок, прекрасный, зеркально чистый, отражающий в себе лучи света, и в то же время хрупкий, готовый рассыпаться на тысячи осколков. Безвозвратно. Она положила голову ему на грудь, а он легко приобнял её. Долго ещё они находились в этом положении: он успокаивал её, она — плакала.
