Она разглядела в нём настоящего мужчину, ещё тогда, когда он, рискуя собой, защитил её от Феба, Феба де Шатопера, которого она считала всем, ради которого когда-то хотела предать и мать, и свою гордость. Но только теперь она могла сказать, что Клод именно тот мужчина, который был нужен ей. Разве могла бы считать она себя счастливой рядом с Фебом, который бы отвернулся от неё, только лишь получив желаемое? Он боялся даже вступить с ней в брак, считая это низким, недостойным его поступком. А Фролло? Тот готов был с первого же дня стать её рабом, любил её тогда, любит и теперь. И эта прекрасная, наполненная надеждами мысль будто бы разбудила цыганку ото сна. Смущенная, покрывшаяся румянцем, она поняла, скольким обязана этому человеку, сколько боли приносила ему доселе своими разговорами о Фебе и теперь хотела доставить ему хоть немного наслаждения. Но стоило ей ощутить его прикосновения к бедру, она вздрогнула всем телом и попыталась отстранить от себя. Страх и ужас охватили девушку, перед тем неизвестным, что ожидало её. Фролло, казалось, не замечал протеста, чувствуя это живое тепло, исходящее от девственного тела молодой смуглянки. Он поднялся выше, стараясь ощутить кожей то, как трепетала она под ним. Грудь его от волнения тяжело вздымалась, и он судорожно пытался вновь перевести дыхание. Ладонь его всё ещё ласкала её бедро, когда он, изнеможенный постоянным запретом, сгораемый от нетерпения и возбуждения, наконец, взглянул в черные, расширенные от страха глаза Эсмеральды.
— Прошу, не надо, сжальтесь, — взмолилась девушка, сжимаясь и вздрагивая. Архидьякон не понимал её, ему казалось, что она вновь отказывает, что ей неприятны прикосновения и она вот-вот оттолкнёт его.
— Твои слова ранят сильнее, чем любой кинжал! Молю, девушка, я не могу больше удерживать себя! Эта страсть, она сильнее меня. Любимая, желанная моя, позволь мне сделать тебя своей. Я так долго ждал. Знаешь ли ты, что за нескончаемая пытка терзала меня эти месяцы? Не отвергай же меня теперь! — чем дольше он говорил, тем больше внешний протест девушки распалял его. С ласковых уговоров он перешёл на гнев и негодование. — Я желаю тебя, желай и ты меня, как желает жена своего мужа!
— Ах, я не отвергаю вас, но я не могу, не могу променять мою мать на ваше наслаждение! — она уже не молила. Сейчас девушка, словно дикая кошка, готова была дать архидьякону достойный отпор. — Если я перестану быть целомудренной, я потеряю последнюю надежду увидеться с ней!
Но Фролло не слушал, он вновь прижался к её губам. Его бёдра коснулись бёдер цыганки, и та уперлась ладонями в грудь священника.
— Отчего нужно подтверждать любовь этим ужасным ритуалом? Отчего вы не можете любить меня, как раньше, без этого сближения, — она прервала поцелуй, вновь продолжая защищать себя. Обезумевший архидьякон почти взвыл от негодования и нетерпения.
— Ты теперь моя жена, ты приняла католичество и больше не зависишь от глупых суеверий. Я найду её, и твою мать, и отца, и когда мы вернёмся, я отведу тебя к ним, если они и живы, но сейчас… сейчас забудь обо всём, слышишь?! Прими меня, моя госпожа, позволь мне доставить тебе наслаждение, которое я обещал тебе, — его молящий взор, пылкий и страстный, был устремлён на неё. У девушки больше не осталось оправданий, архидьякон был прав, она не может противиться ему, он всё сделал для неё, а она не отдала ничего взамен. Девушка зажмурилась и, пересилив страх, положила обе ладони на шею священника, и это её движение было воспринято, как немое согласие.
Цыганка была ещё слишком напряжена, отчего боль, пронзившая её, показалась нестерпимой. Эсмеральда сжала похолодевшими пальчиками короткие волосы на затылке архидьякона, а крик, не успевший сорваться, заглох, встречая на своём пути жадные губы. Одна её ладонь схватилась за плечо Фролло, сдавливая, в надежде хоть как-то отвлечься от боли. Клод же не думал совершенно ни о чем, отдаваясь ощущениям и сладостному чувству — эта чистая, целомудренная девушка теперь раз и навсегда принадлежала ему. Он сжимал её бедро, желая прижаться к нему ещё ближе, он мог ласкать её так, как не смел и мечтать.
Сейчас он мог воплотить в реальность все свои сны, желания, дозволенные и недозволенные ему, и он воплощал.
Отпустив бедро, он касался ладонью её хрупкого плечика, девственной, смуглой груди, и все те видения, посещавшие его раннее, воскресали вновь. Он ловил каждый полустон, полувсхлип цыганки, и это опьяняло больше любого вина. Её гибкое стройное тело, такое запретное и прекрасное, было распростерто под ним, и он мог ощущать живое тепло, какого ещё ни разу не приходилось ему чувствовать.
И в это мгновение, казалось, искры загорелись в его глазах, — привыкшая к боли, девушка неуверенно ответила на его прикосновения, пропуская сквозь пальцы темные, седеющие на висках, волосы. Она прервала поцелуй, откинув голову назад и позволяя архидьякону прижаться ещё ближе. Лицо его пылало, и привычных вдохов не хватало, чтобы насытиться воздухом, пропитанным лечебными травами.
