За завтраком – сырники со сгущенкой, блинчики с красной икрой и капучино в фарфоровой чашке – я наскоро пролистала дневник.
Кое-что меня зацепило, так, что захотелось схватить канделябр – представительский, чистая бронза с малахитовым основанием – и переломать им Самойлову кости!
…Они стояли вместе на перроне, моя Софи, вся из чистого света, и он, мрачный, как гробовщик, патлатый, как иноходец. Испод, я их сердцем чую.
И ведь опоздал на десять минут, задержался на совещании. Кто же посмел встречать на вокзале женщину капитана кромешников с правом немедленной чистки? Да еще так, с букетом пионов, которые Соф обожает! Я пион не люблю, нелогичный цветок, ни аккуратности, ни дисциплины. Лепестковое месиво. Ненавижу загадочный оттенок – кремовый. И не белый, и не розовый, невзрачное «между». Соф смеется, что в Бюро Кромки слишком неразвито чувство цвета.
А по этому длинноволосому видно: разбирается в цветах и оттенках. Отличает кремовый от лососевого. Руку целует, галантная крыса, с таким видом, что хочется в морду дать. Запросто, по-плебейски. Чтобы знал, кому кланяться, недобиток.
Но главное – Соф. Она светится. Улыбается, беззаботно щебечет, будто снова провалилась в период «до» – так она шутит с музыкальным уклоном. До Октябрьской революции и победы пролетариата! Она счастлива, и хочется застрелиться. Предварительно убив ее и его. И положив всю вокзальную публику очередью из пулемета «Максим», как ненужных свидетелей. Так больно и стыдно за эти мысли, что горло саднит от воя, зажатого накрепко челюстями.
Нельзя срываться, капитан Самойлов. Ты не бандит, ты кромешник. Перед тобой – враг народа, испод, посмевший дерзко пялить глаза. Устранить его, всего-то делов!
Впрочем, когда черный франт повел Софи к выходу из вокзала и барским жестом подозвал авто… Я осознал в полной мере, что взять его будет непросто.
Черный ЗИС-101, сверкая глянцем, мягко подкатил к хозяину. Личный водитель вылетел, что пробка из взболтанной бутылки шампанского, чтобы открыть дверь перед дамой. Кстати, и шампанское там нашлось, в корзинке для пикника. Вкусно пахнуло сдобой от теплого, прямо из печки, багета, длинного, как любит Софи, с ароматной хрустящей корочкой. А значит, были в проклятой корзинке и сыр с плесенью, и икра. И какая-нибудь редкая ягода. Сволочь!
То, что мне давалось потом и кровью, все эти тонкости этикета и расшаркиваний по ковру – под ее чудачества и привычки, – этот гад провернул с такой легкостью, с какой уличный катала гоняет шары.
Чувствуется: одного с ней круга. Что ж, господин из Парижа, круги нынче уже не те! Извольте соответствовать новым реалиям!
