– Паутина в волосах? – возмутился Синг Шё. Нащупал комок, прилипший к виску, осмотрел со всех сторон и отправил в рот. – Вы же знаете китайскую кухню, глава. Мы способны съесть что угодно, в этом наше преимущество вида. Впрочем, поговорим о деле. Этому достойному доложили, что вы ищете архив Брюса. А еще вы охотились за амулетом, утраченным в пятьдесят третьем году. Амулет упустили, а что с архивом? Есть какие-то результаты?
У Кондашова хватило сил подобрать осколок стекла. Синг Шё взглянул неприязненно, ожидая глупой атаки, но Петр Иванович удивил, воткнув осколок себе в запястье, давая ток крови на левой руке, вырванной из плечевого сустава.
– А-ля! – прохрипел он в ответ, с вызовом глядя на Синга Шё.
– Дешевая информация, – отмахнулся китаец от женского имени. – И без вас догадался, кто стал со-зданием. Что с архивом, господин Кондашов?
Но Петр Иванович замолчал, глядя куда-то вдаль, в заляпанные кровью панорамные окна, на виды искренне любимой Москвы.
В его памяти не было места архиву. Там задержались лишь боль и позор. Как он впустил за порог Синга Шё, пытаясь взять под контроль паутиной, и как неожиданно в элитных покоях запахло морем и чешуей, и какой-то пикантной пряностью, отчего засвербело в носу. Он чихнул всего раз, одолев наваждение. Всего один раз – и проиграл. Жестокий китаец в изящном ханьфу закрутился, как древний воин в дорамах, он парил над полом, бил внутренней силой, легко отражал атаки. Не ограничился одним лишь духом, с упоением ломая живое тело. А когда Кондашов сдержал первый натиск, призвав всю силу Москва-реки, неприметным жестом расчехлил гуцинь и провел ногтями по шелковым струнам.
Этот звук разрубил что-то внутри, как древний маятник с отточенным лезвием: с хрустом, с чавканьем, с кровавой пеной, вдруг заполнившей рот. А гуцинь все играл, звенел каждой нотой, от вибрации лопнули зеркала. Довершением атаки стала заколка, вынутая из пучка волос – имитации древней прически. Нефритовый стержень легко пробил череп, словно листок бумаги, и вонзился в точку покорности, превращая Кондашова в марионетку.
Он не мог сопротивляться, почти не мог, всеми силами противился приказам убийцы, кусал губы, блокируя звуки, – и все равно поддавался. Тело предавало, покупало покой: глаза шевельнулись, указали на стену, украшенную модной абстракцией.
Синг Шё, не касаясь пола, аккуратно облетел развороченный стол, сдвинул картину, погладил сейф, надежно упакованный в стену.
– Скажете шифр, глава?
Челюсти Кондашова сомкнулись, захлопнулись, будто капкан. Больше ни слова, ни звука! До чего же упрямый испод. Хотя – он глава верховного Дома. Вот только не льву тягаться с драконом.
Синг Шё коснулся струны гуциня.
Словно что-то взорвало пространство вокруг, все ожило, зашевелилось, вернулись звуки и запахи. В апартаменты вбежала охрана во главе с секретарем Василевским.
– Эй, – удивился Синг Шё, – исподние правила едины для всех. Этот скромный воин в честном бою победил главу Дома Иллюзий. Отныне у вас новый хозяин.
– Ну конечно, – ответил нахальный голос, опутанный паутиной. – Глава выживет, а вот ты – покойник!
– С наследницей еще не встречался, мразь!
– Может, сразу кромешников вызвать?
Синг Шё улыбнулся этой горячности, граничащей с неприкрытой трусостью. Ну и глупостью, безбрежной, как океан.
– Неужели и здесь в ходу ритуальное самоубийство? – обратился он к Василевскому, вставшему чуть в стороне от толпы. – Самураи самоварные, вам нужно сеппуку? Хотите уйти за главой? Ну, извольте.
Струны гуциня дрогнули, опрокинули тишину убийственной звуковой волной. Синг Шё кинулся в бой, вырезая всех, превращая сверкающий небоскреб в царство смерти и разрушения.
– А-ля!
Я вздрогнула от острой боли внутри. Сердце резали на кусочки, будто сквозь него прорастала пятилучевая звезда. Рот раскрылся в отчаянном крике, но звуки не пробили барьер – горло перемкнуло от ужаса, должно быть, только поэтому я не рассталась с остатками булочек, съеденных в МГУ. Запястье под браслетом горело, его явно пытались отрезать, кромсали безнадежно тупой пилой, невидимой на лицевой стороне. Кто? Не получалось понять. Какое понять, я не могла даже думать! Тянулась рукой к экстренной кнопке, а по стеблям татуированных черных роз стекали капли лиловой крови.
… Он не мог сопротивляться, почти не мог, всеми силами противился приказам убийцы, кусал губы, блокируя звуки, – и все равно поддавался. Тело предавало, покупало покой: глаза шевельнулись, указали на стену, украшенную модной абстракцией…
Кондашов, оставивший метку на роковой готической свадьбе, впускал меня в свое тело сквозь рану, пробившую запястье насквозь. Я увидела залитый кровью лофт, огромные окна в лиловых разводах, те самые, из мерзких иллюзий, что ткал для меня сладострастный паук. На полу столько трупов, что крутит спазмами, хочется не смотреть, не знать… Но я не смею закрыть глаза, смотрю вместе с вампирским дядюшкой, любителем съесть талант на десерт.