Через час дверь амуничника открылась, за ней стоял Гроза Кабанов, а рядом с ним Эмми. На ней больше не было комбинезона, в котором мы удрали из школы. Теперь на ней было красивое зеленое платье.
Я быстро спросил жестами: «Ты в порядке?»
Она кивнула, но ответить не могла, потому что держала в руках большую миску.
– Поставь еду на пол, девочка, – сказал Гроза Кабанов.
Она поставила миску на пол, там была яичница, смешанная с нарезанным и зажаренным картофелем, который мы ели прошлым вечером. Эмми достала из кармана платья три ложки и раздала нам. Мы сразу же накинулись на еду.
– А ее кормить вы собираетесь? – спросил я с набитым ртом.
– Она поела.
– Красивое платье, – сказал я.
Гроза Кабанов зыркнул на меня, как будто я произнес самое страшное оскорбление в мире, и на мгновение я испугался, что он ударит меня по лицу дулом дробовика, как Моза.
– Он только хотел сказать, что она кажется счастливой, – сказал Альберт.
Гроза Кабанов расслабился. Он достал из заднего кармана штанов бутылку в одну пинту и сделал глоток. Теперь рука, которую он держал на спусковом крючке, была занята.
Моз показал: «Навалимся на него?»
Но мы были слишком заняты едой, а Гроза Кабанов закупорил бутылку и сказал:
– Зачем эти знаки руками?
– Он не может говорить, – сказал я.
– Что? Немой?
Я ненавидел это слово. Я знал его значение, но оно всегда звучало как оскорбление.
– Ему отрезали язык.
– Кто?
– Он не знает. Это случилось, когда он был маленький.
И тут Гроза Кабанов меня удивил.
– За такое надо сечь кнутом и вешать, – сказал он.
Когда мы прикончили яичницу и картошку, Эмми забрала миску и наши ложки. Как и прошлым вечером, Гроза Кабанов положил перед дверью в амуничник тюк сена, зажег фонарь и приказал:
– Сыграй на гармонике, мальчик.
– «Долину Красной реки»?
– Что-нибудь быстрое.
Я заиграл «Скачки в трущобах», энергичную мелодию. Следом я сыграл парочку более старых. Пока я играл, Гроза Кабанов часто прикладывался к своей бутылке и скоро уже притоптывал ногой в такт музыке. Этот мужчина обращался с нами грубо, не улыбнулся ни разу за то время, что мы были у него, но музыка отыскала путь под эту прочную, колючую броню и затронула в нем что-то мягкое и более человечное.
Когда я закончил последнюю песню, Гроза Кабанов оценивающе глянул на свою бутылку, которая почти опустела, и заткнул горлышко пробкой. Я понял, что он готов заканчивать вечер.
– Сколько вы заплатили за этот самогон? – спросил я.
Его единственный здоровый глаз смотрел на меня с подозрением. – Семьдесят пять центов? Доллар?
– Доллар с четвертью, – наконец сказал он.
– И как?
– С тем же успехом мог бы пить керосин.
Я выбил слюни из гармоники и убрал ее карман рубашки.
– Я знаю, как добыть вам лучший кукурузный спирт, который вы когда-либо пробовали, – сказал я. – И это не будет стоить вам практически ничего.
На следующее утро одноглазый оставил нас с Мозом работать в саду, а сам уехал на грузовике вместе с Альбертом. Он пригрозил сдать нас шерифу, если мы его ослушаемся. Как только он уехал, я бросил свои грабли, сказал Мозу продолжать косить и повернулся к дому.
Моз схватил меня за руку и показал: «Что ты делаешь?»
– Иду искать Эмми, – сказал я.
Моз покачал головой и показал: «Он побьет ее. И тебя».
– Я должен убедиться, что с ней все хорошо. Но ты должен продолжать работу, иначе он увидит, что ты отлынивал.
Моз горячо замотал головой.
– Моз, мы должны узнать про Эмми. И если мы собираемся выбраться отсюда, нам надо узнать все возможное и про него тоже.
«Что, если он вернется? – показал Моз. – Поймает тебя?»
Я пнул ведро с водой, так что оно опрокинулось.
– Я скажу ему, что ходил за водой.
Я видел, что Мозу это не нравится и что я его не убедил, но наконец он отпустил меня.
Дверь в дом была заперта, но окна были подняты. Гроза Кабанов не удосужился вставить сетки, так что я с легкостью проник внутрь. Я ожидал свинарника, но удивился царящему внутри порядку. Подозреваю, что подобно тому, как нас заставили работать в саду, Эмми заставили работать здесь. В центре просторной гостиной стояла большая пузатая печка, источник тепла в доме зимой. Я стоял в кухонном уголке возле стола с тремя стульями. Диван отделял гостиную от небольшой зоны, где стояла пара старых мягких кресел с высокими спинками. Между креслами на столике, лак с которого слез почти до дерева, стояло то, что в те дни называлось фермерским радио, работавшим на батарейках. У Германа Вольца было такое в столярной мастерской, и он разрешал нам слушать музыку во время работы. Еще одно такое было дома у Фростов, и иногда после работы миссис Фрост разрешала нам послушать «Дни в долине смерти», «Вечерний час» или шоу Гая Ломбардо с Бернсом и Алленом[16].
