– Да. Можешь ей об этом сказать.
Впрочем, Анна и так все поняла. Она подошла к Криспину, пожала ему руку и поблагодарила его по-английски. До Фредди, видимо, дошло в общих чертах, что случилось нечто важное, и она тоже подошла к Анне.
– Она ничего, хотя и русская. И пусть эта затея – сущий бред, я хоть отвлекусь от того, чем мне все время приходится заниматься. – Криспин отошел в сторону. – Чего бы там ни твердил мне здравый смысл. Все это все равно провалится, но какая разница?
– Достойно сказано, – проговорил Ричард, пожимая ему руку совсем в другом стиле, чем Анна, и хлопая его по спине. Театральные реплики и жесты вообще-то были не в его характере, и какой-то другой голос говорил у него внутри: «Ну вот, с проявлением лучших чувств – житейской мудрости, патриотизма, осмотрительности, щепетильности и иже с ними – управились, теперь самое время выставить напоказ свое великодушие. Будь ты хоть русский, хоть чех хоть украинец из Приднестровья, в этом смысле все мы одним миром мазаны».
Криспин, видимо, частично уловил его мысль. По крайней мере, он быстро спросил:
– Ведь ты же этого от меня хотел, правда?
Криспин без промедления взялся за доработку и претворение в жизнь Анниного плана. Мысль о создании комитета ему претила – он заявил, что ни один комитет еще ни в чем не преуспел, кроме как в прожигании времени и денег, и что он сам сможет сделать практически все, что нужно, позвонив куда надо по телефону и переговорив с приятелями.
Трое из этих приятелей, более или менее близких, оказались чиновником из Министерства иностранных дел, известным писателем и консультантом по связям с общественностью, – совместными усилиями они составили текст обращения, перечислявшего Аннины заслуги и требования, а также связались с редакциями газет. Криспин отправлял ее с рекомендательным письмом к такому-то лицу, сопровождал к такому-то чиновнику, сам ехал в такое-то присутственное место. Он строго контролировал каждое ее появление на публике, утверждая, что они должны пресекать попытки сделать из нее героиню скандальной хроники, скорее лепить неброский, академически строгий образ. Этому способствовало и ее плохое владение английским, и немногословность при общении через переводчиков, в том числе и когда дело касалось современного положения в России. По той же самой причине она не пользовалась особым спросом на коктейлях, одного телевизионного интервью для поздней программы, в котором она почему-то даже не выглядела привлекательной, оказалось довольно, и вскоре газетчикам и журналистам надоело ошиваться в ее пыльном пристанище в Пимлико – оно, судя по всему, ей нравилось, и ее пребывание там вполне всех устраивало.
Всех, кроме, пожалуй, Ричарда. Время шло, а видел он ее довольно редко, реже, чем Криспин, по его подсчетам, – например, раз-другой на званых ужинах, обнадеживающе поименованных «тоскливыми» и «нужными из политических соображений», на которые, понятное дело, они были приглашены оба. В определенном смысле Ричарда это устраивало, потому что отдаляло опасность разговора о ее чудовищных стихах. Их чудовищность не стерлась из памяти, но по прошествии времени переносилась как-то легче, иногда Ричард даже начинал видеть в них смешную сторону, которой напрочь не усмотрел с близкого расстояния. Кроме того, с каждой встречей ему все сильнее и сильнее хотелось Анну раздеть, и все труднее и труднее было поверить, что другие мужики не испытывают того же желания.
Оба этих переживания обострились, когда наконец, в назначенный день, Анна явилась в Институт, чтобы выступить с чтением своих стихов, организованным с его помощью. Четкое понимание, что не присутствовать на этом вечере он не может, избавило его от мучительных сомнений, сумеет он это вынести или нет. Криспин устроил перед выступлением ранний ужин, пригласив Трисграма Халлета с супругой, парочку ученых мужей с супругами, а также доктора Вейси с супругой. Было нетрудно предугадать, что появление последней поименованной в этом списке супруги на упомянутом мероприятии если не эпистемологически немыслимо, то близко к тому. Посему последний из поименованных супругов также на всякий случай не явился. Однако чтение как таковое, очередное суровое испытание для многострадального специалиста по русской словесности, он никак не мог пропустить.
С неприметной сноровкой, с какой возводят строительные леса, Корделия приготовилась жизнерадостно проводить Ричарда на этот вечер. Она стояла в прихожей, сцепив руки за спиной, а он собирался уходить.
– Чего только тебе не приходится делать для мировой культуры, – изрекла она.
– Ну, вряд ли это будет так уж ужасно. Случалось и похуже. Да и какая разница.
– Может, будет очень даже занятно. Кажется, я припоминаю, ты говорил, она ну просто ужас какая даровитая.
Человек, не знакомый с особенностями фонетической системы Корделии, наверняка решил бы, что она считает Анну ну просто ужас какой дурой набитой.
– Ну, в ее стихах есть некоторое грубоватое очарование, я бы так сказал.
– Вероятно, потом будет какая-то вечеринка.
