Переутомление, телесная усталость – какой-нибудь прилежный ученый муравей просто обязан составить каталог и измерить величину различных воздействий, какие они оказывают. Причем всех. Потому что недостаточно только измерить время, в течение которого работяга за скромную зарплату доводит себя до такого состояния, что валится внутрь станка, перемалывающего ему кости. Узнать такую цифру было бы интересно и полезно, но ведь у проблемы существуют и иные, не менее важные аспекты. Это уже установленный факт, что легкое утомление обостряет в человеке сентиментальность и чувствительность. Самые откровенные любовные письма пишутся неизменно под утро. Именно ночью, а не после хорошего сна и отдыха мы склонны рассуждать об идеальной любви и предаваться печали. Под влиянием относительно небольшой усталости мы скорее, чем в другое время, готовы пускаться в обсуждение вселенских проблем, делать признания, оспаривать теологические догмы и строить планы на будущее. Мы также становимся более любвеобильны. Однако стоит переутомлению перейти некий предел, как мы полностью утрачиваем сентиментальность, похотливость, склонность в метафизике и доверительности. Нас уже не интересует ничто, кроме немощности собственного организма. Ни люди, ни окружающий мир не вызывают любопытства, мы готовы забыть о них, если только они не отказываются оставить нас в покое – в этом случае мы начинаем их ненавидеть, относиться к ним с отвращением и бессильной злобой.
Вот и мое физическое истощение внезапно перешло за критическую грань. Радость жизни, свойственная выздоравливающему, исчезла. Окружавшие меня люди перестали казаться красивыми, интересными и веселыми. Попытки миссис Олдуинкл вовлечь меня в общий разговор невыносимо раздражали. Когда я смотрел на нее, она представлялась мне чудовищем. Я слишком поздно сообразил, во что дал себя втянуть, приняв ее приглашение. Фантастические пейзажи, искусство, умные беседы о космосе, интеллигенции, любви… Все это было чересчур даже для отпуска.
Я закрыл глаза. Теперь, когда миссис Олдуинкл обращалась ко мне, я отвечал «да» или «нет», не вдаваясь в смысл ее слов. А беседа вокруг меня бушевала вовсю. От усложненности моей поэзии они перешли к искусству вообще. Только не это, мысленно твердил я, только не это… И делал все возможное, чтобы отключить свой слух, что мне на какое-то время удавалось, и я преуспевал в том, чтобы не понимать ничего из сказанного ими. Я думал о мисс Каррутерс, о Флаффи и мистере Бримстоне, о Гогз-Корте и мистере Боске.
Голос миссис Олдуинкл, когда она раздражалась, становился громким, проникая даже в мое намеренно замутненное сознание.
– Сколько раз мне повторять вам, Кардан, что вы ничего не понимаете в современном искусстве?
– Повторяйте хоть тысячу раз, – с улыбкой ответил мистер Кардан. – Я все равно знаю, какое доброе у вас сердце, – добавил он. – Я никогда не обижаюсь.
Но эта улыбка лишь вывела миссис Олдуинкл из себя. Она сделала жест королевы, показывающей подданному, что аудиенция окончена, и поднялась.
– Самое время, – произнесла она, посмотрев на часы. – У нас осталось достаточно времени, и я просто обязана до обеда успеть познакомить мистера Челайфера хотя бы с частью внутреннего оформления дворца. Вы пойдете со мной?
Она улыбнулась мне, как, наверное, улыбались сирены.
Слишком вежливый, чтобы напомнить, как она недавно накинулась на свою юную племянницу, я заявил, что в восторге от этой идеи. На подгибающихся ногах последовал за ней внутрь дома. У себя за спиной я услышал восклицание молодого гребца, в котором смешалось негодование и удивление:
– Но всего лишь минуту назад она утверждала, что мистер Челайфер слишком слаб, чтобы…
– Да, но то было совсем другое дело, – донесся голос краснолицего джентльмена.
– В чем же разница?
– А в том, мой юный друг, что в любом случае здесь право голоса имеет не каждый. Только я неизменно стараюсь быть исключением. Не лучше ли нам присоединиться к ним?
Миссис Олдуинкл заставляла меня любоваться росписью потолка, пока я чуть не упал от головокружения. Она из комнаты в комнату протащила меня по всей эпохе барокко, а потом мы по лестнице спустились в средневековье. Когда мы добрались до оружейной комнаты, я так устал, что едва держался на ногах. Колени дрожали, меня подташнивало.
– Перед вами старинная оружейная комната, – с энтузиазмом вещала миссис Олдуинкл. – И лестница отсюда ведет на вершину башни.
Она указала на низкую нишу в стене, в которой даже среди пыльной полутьмы виднелись нижние ступени винтовой лестницы, кончавшейся на бог весть какой высоте.
– Туда ведут двести тридцать две ступени, – уточнила хозяйка.
В этот момент гонг, созывавший к обеду, донесся откуда-то из другого конца этого необъятного и почти пустого здания.
– Слава тебе, Господи! – воскликнул краснолицый мужчина.
Но миссис Олдуинкл, как стало очевидно, не была рабыней расписания и пунктуальности.
