В полуобморочном состоянии она выходит из примерочной в новых шмотках. Невидимая сила тянет ее в соседнюю кабинку, подталкивает отдернуть занавеску. Паника темной тенью ползет по коже – и это очень вовремя. Ее пульс зашкаливает, отдаваясь в каждом суставе.
Она вдруг осознает свое намерение. И бежит. Бежит прочь из примерочной, из магазина, врезается в манекен, наряженный в короткий топ в стиле восьмидесятых и обвешанный украшениями в виде гламурных крестиков. Манекен падает на стойку с одеждой, образуя подобие мостика.
– Простите, – задыхаясь, бросает Клара и бежит дальше.
На выходе срабатывает сигнализация, но вернуться – выше ее сил. Ей нужен воздух, чтобы побороть свою жажду.
В голове эхом отдается топот ног по бетону. За ней бегут. Она бросается вглубь аллеи, мимо мусорных баков на колесиках, и натыкается на кирпичную стену. Тупик.
Охранник загоняет ее в угол. Он подходит ближе и говорит в торчащую из нагрудного кармана рацию:
– Все нормально, Дейв, я догнал. Девчонка какая-то.
Клара прижимается спиной к стене.
– Простите, – говорит она. – Я не собиралась ничего воровать. У меня просто случилась паническая атака. У меня есть деньги. Я…
Охранник ухмыляется, будто она пошутила:
– Конечно, солнышко. Будешь все это в полиции объяснять. Правда, не факт, что тебе поверят.
Он крепко держит ее за руку. Его пальцы вжимаются в ее плечо, и она замечает на его предплечье татуировку русалки. Синюшное чернильное лицо смотрит на нее с угрюмым сочувствием. Он тащит ее за собой. Они доходят почти до конца улицы, Клара слышит топот идущих мимо покупателей, и этот стук становится все быстрее и быстрее, как будто они вместе танцуют джигу. Хватка охранника не ослабевает, и отчаянная ярость вскипает у нее внутри. Она пытается вырваться.
– Ой, вряд ли, – говорит охранник.
Не успев сообразить, что делает, она выпускает клыки.
– Отвали, – шипит она.
Он резко разжимает пальцы, как будто обжегся. Он понимает, что она учуяла его кровь, и его охватывает ужас. Он пятится прочь с открытым ртом, шевеля в воздухе руками, будто успокаивает невидимую собаку.
Клара видит, как сильно испугался этот взрослый мужчина, и ее охватывает дрожь от жуткого осознания собственной силы.
Утренний прием Питер ведет как в тумане. Пациенты приходят и уходят, он шевелится с ними в такт. День медленно ползет вперед, а у Питера не выходит из головы то дивное чувство невесомой радости, с которым он взлетал ввысь прошлой ночью.
Ему все сложнее сосредоточиваться на настоящем. Например, на том, что распахивается дверь и входит мистер Бамбер, чей анус Питер обследовал всего два дня назад.
– Здравствуйте, – говорит Питер, слыша собственный голос парящим где-то над Северным морем. – Как ваше самочувствие?
– Не очень, если честно, – отвечает старик, садясь на пластиковый оранжевый стул. – Антибиотики не пошли. У меня от них жуткое расстройство.
Он похлопывает по животу, показывая, где именно у него непорядок. Питер открывает историю болезни.
– Я понял. Вообще, у амоксициллина обычно минимальные побочные эффекты.
Мистер Бамбер вздыхает.
– Эти лекарства не дают мне жить нормальной жизнью. Позорище. Из дома не могу выйти. Ей-богу, как в фильме «Разрушители плотин», – старик надувает щеки и изображает звук взрывающейся плотины.
Слишком много информации. Питер зажмуривается и трет виски. Головная боль, которая на несколько часов отступила, снова возвращается.
– Так, ладно, – он собирается с силами. – Давайте тогда попробуем снизить дозу. Посмотрим на эффект.
Питер кое-как карябает назначения и отдает старику. Не успевает он включиться в реальность, как входит другой пациент. Потом еще.
Смущенная дама с кандидозом.
Дядечка с кашлем.
Девица с простудой.
Стареющий мачо в полосатом пиджаке, у которого не встает.
Покрытый родинками ипохондрик, который догуглился до твердой уверенности, что у него рак кожи.
Бывшая начальница почтового отделения, которая старательно дышала на него своим зловонным галитозом («Честное слово, Маргарет, запаха почти нет»).
К половине третьего Питер мечтает уйти домой. Суббота, в конце концов.
Суббота!
Суб-бо-та.
Когда-то эти три слога будоражили предвкушением. Он смотрит на гигантскую каплю крови на плакате и вспоминает, что именно раньше означали субботы – в те времена, когда они с Уиллом ходили в клуб «Стокер» в Сохо, закрытое заведение для идейных кровопийц, а потом – на Лестер-сквер в поисках свежей плоти. А иногда, основательно приложившись к ВК, они просто возносились над городом, выравнивая свои траектории по изгибам Темзы навстречу вампирскому уикенду.
Валенсия. Рим. Киев.
Иногда они напевали дурацкую песенку, которую они еще в юности написали для своей группы под названием «Гемо-гоблины». А теперь он и мелодию не вспомнит. Ну почти.