Обвинение его задевает.
– Не надо преуменьшать значение своих чувств, Хелен. Письма ты мне писала весьма нежные.
– Я люблю свою семью. Вот какие у меня чувства.
– Семью, – повторяет он. Само слово кажется каким-то воплощением голода. – Мы Пита включаем в это понятие или говорим только о детях?
Хелен зыркает на него:
– Бред же собачий. Ты что, правда считаешь, что к тебе я привязана сильнее только потому, что ты обратил меня первым?
И ровно в этот момент на ступенях показывается Роуэн. Они не слышат его, но зато слышит он. Сами слова он не разбирает, но зато отчетливо улавливает напряжение в материнском голосе. Он останавливается, ждет ответа Уилла. Следующая реплика звучит разборчиво, но непонятно.
– Первым? – переспрашивает Уилл, закипая от злости. – Хелен, невозможно кого-то обратить
Роуэн переносит вес на левую ногу, под ним скрипит доска. Голоса внизу замолкают, и пару секунд не слышно ничего, кроме тиканья маленьких старинных часов возле телефона.
– Роуэн?
Это мать. Роуэн колеблется, отвечать или нет.
– Голова болит, – наконец говорит он. – Я за таблеткой. И потом прогуляюсь.
– О… – говорит она после еще одной затяжной паузы. – Хорошо. Ладно. А когда ты собираешься…
– Потом, – перебивает ее Роуэн.
– Ну да, потом. Ну пока.
Ее ответ звучит неискренне. Хотя откуда ему теперь знать, что у них искренне, а что нет? Все, что казалось настоящим, обернулось фальшивкой. Ему бы хотелось возненавидеть своих родителей, но ненависть – сильное чувство для сильных людей, а не для таких жиденьких слабаков, как он.
Так что он просто уходит на кухню. Открывает ящик, где лежит аптечка, и достает ибупрофен. Изучает белую пластиковую упаковку.
Гадает, сколько таблеток нужно, чтобы покончить с собой.
Они слышат, как Роуэн возится в кухне. Закрывается и открывается шкаф. Потом он выходит из дома, и, как только хлопает входная дверь, Хелен снова может нормально дышать. Но облегчение оказывается временным и заканчивается в тот момент, когда Уилл, все еще сидящий на диване, снова открывает рот:
– Могло бы быть и хуже. Например, он нашел бы письма. Или пришел бы Пит.
– Заткнись, Уилл. Просто
Однако ярость заразительна. Уилл встает, подходит к Хелен, на ходу обращаясь к отсутствующему Питеру:
– Знаешь, Пит, я всегда удивлялся, как это ты не можешь сложить два и два? Ты же образованный человек. Медик к тому же… А, ну да, Хелен наверняка назвала тебе липовые сроки, да и я изрядно повеселился, запугивая того консультанта, чтобы он ничего не говорил, но все же…
– Заткнись, заткнись, заткнись!!! – она уже не думает.
Она просто бросается на Уилла, царапает ему лицо и наслаждается тем, насколько легче ей от этого становится. Уилл прижимает палец к своим губам, потом показывает ей. Она смотрит на кровь, ту кровь, которую знает и любит как никакую другую. Вот она, прямо перед ней, ее вкус поможет ей забыть обо всем на свете. Борясь с инстинктивным порывом, Хелен бросается вон из комнаты, слыша, как он радостно улыбается, когда кричит ей вслед:
– Хел, правда, я только до понедельника.
Роуэн сидит в церковном дворике под тисовым деревом вдали от дороги. Он принял целую упаковку ибупрофена, но в его самочувствии ничего не изменилось – только голова прошла.
Ясно одно: это ад. Долгое и страшное наказание – жизнь протяженностью примерно в двести лет, в которой никак не поставить точку.
Жаль, что он не спросил отца, как можно убить вампира. Ему очень хотелось бы знать, возможна ли такая опция, как самоубийство. Может, стоит посмотреть в «Книге Трезвенника»? Наконец он встает и направляется домой. На полпути он встречает Еву, которая как раз выходит из автобуса. Она идет в его сторону, прятаться поздно.
– Ты не видел свою сестру? – спрашивает она.
– Нет, – выдавливает он.
– Она пошла в «Топшоп» и исчезла.
– А. Нет. Я… ее не видел.
Роуэн беспокоится за сестру. Может, ее уже полиция поймала. На мгновение эта тревога перекрывает то волнение, которое он испытывает, разговаривая с Евой. Беспокойство придает химическому привкусу во рту оттенок вины – всего полчаса назад он был готов оставить свою сестру наедине с целым миром.
– Короче, странно, – продолжает Ева. – Она вроде стояла рядом, а через секунду ее уже…
– Ева! – кто-то бежит в их сторону. – Ева, я тебя везде ищу!
Ева закатывает глаза и с досадой стонет, глядя на Роуэна как на друга.
Что ж, вот и причина еще пожить.
– Все, иди. Извини. Это мой папа. Увидимся.
Он почти осмеливается улыбнуться ей на прощание – и действительно расплывается в улыбке, когда она поворачивается к нему спиной.
– Ладно, – говорит он. – Пока.
Уже позже, слушая в своей комнате любимый альбом