– Еще. С чувством, давай же!
– Громче!
Его сердце пускается в галоп. Придется выкрикнуть эту фразу, чтобы миссис Зибен от него наконец отстала.
Он делает глубокий вдох, закрывает глаза, из которых вот-вот выкатятся слезы, и слышит собственный голос – громкий, как никогда.
– Умерен будь! Лишь будь умерен! Вот песня вечная у нас.
И тут он понимает, что выпалил это на родном языке. Сдавленные смешки перерастают в гогот, одноклассники в истерике валяются на партах.
– А что смешного? – строго спрашивает Ева у Лорелеи Эндрюс.
– Почему эти Рэдли такие
– Ничего он не стремный.
– Ну, конечно же, нет. На планете уродов он бы ничем не выделялся из толпы. Но мы-то на планете Земля.
Роуэну становится еще хуже. Он смотрит на карамельный загар Лорелеи, ее злобные оленьи глазки и воображает, как она самовоспламеняется.
– Отличный перевод, Роуэн, – говорит миссис Зибен, перебивая смех класса. На ее лице добрая улыбка. – Я впечатлена. Даже не ожидала, что ты так хорошо переводишь.
Четырнадцатый за день пациент Питера снимает за ширмой брюки и трусы. Питер, стараясь не думать о том, что именно ему сейчас предстоит сделать исходя из своих обязанностей, натягивает латексную перчатку. Он сидит и прикидывает, чем бы таким напугать Клару, чтобы та снова стала есть мясо.
На самом деле проблем, которые вызывают дефицит железа и витаминов группы В, довольно много. Но теперь добавился риск, которого удавалось избегать, пока дети были маленькими, – услышать второе мнение от кого-то вроде школьной медсестры, которой Роуэн додумался показать свою сыпь, а она возьми и засомневайся, что это фотодерматит.
– На хрен, – произносит он одними губами. – На хрен все это.
Разумеется, врачебный стаж Питера позволяет ему понимать, что самовнушение – само по себе хорошее лекарство. Он много чего читал об эффекте плацебо и фокусах убеждения. И об исследованиях, которые показывают, что зеленые таблетки оксазепама лучше помогают при тревожности, а желтые – при депрессии.
Так что иногда он оправдывает свою ложь теми же средствами. Перекрашивает правду, как таблетку.
Но чем дальше, тем сложнее это дается.
Он сидит и ждет, пока старик разденется, и привычно смотрит на приклеенный к стене плакат.
Огромная капля крови в форме слезы.
Сверху надпись жирным шрифтом:
СТАНЬ ГЕРОЕМ ПРЯМО СЕГОДНЯ. СДАЙ КРОВЬ.
Тикают часы.
Из-за ширмы доносится шуршание одежды, старик смущенно покашливает:
– Я тут… я… можете…
Питер заходит за ширму, делает то, что должен.
– Не вижу ничего криминального, мистер Бамбер. Я назначу вам мазь.
Старик натягивает трусы и брюки и, кажется, вот-вот расплачется. Питер снимает перчатку, аккуратно кладет ее в мусорный контейнер, специально поставленный в кабинете. Крышка хлопает.
– Хорошо, – говорит мистер Бамбер. – Ну и хорошо.
Питер рассматривает лицо старика. Пигментные пятна, морщины, всклокоченные волосы, мутноватые глаза. На секунду Питера захлестывает такое омерзение к собственному будущему, что слова застревают в горле.
Он отворачивается и рассматривает другой плакат. Его, видимо, повесила Элейн. На плакате – комар и предупреждение об опасности малярии.
ДОСТАТОЧНО ОДНОГО УКУСА.
Ему хочется рыдать.
Ладони Клары липкие от пота.
Ей кажется, что внутри поселилось что-то ужасное. Какая-то отрава, которую необходимо исторгнуть из тела. В ней что-то живет. Что-то злое одолевает ее.
В туалет входят другие девушки, дергают дверь ее кабинки. Клара замирает, пытается дышать, преодолевая тошноту, но стремительные рвотные позывы удержать невозможно.
Ее снова тошнит, и она слышит голоса за дверью.
– Ну все, мисс Булимия, твой обед уже, наверное, весь вышел, – пауза. Потом продолжение: – Фу, какая вонища.
Она узнает голос Лорелеи Эндрюс.
В дверь кабинки тихонько стучат. Потом снова слышится голос Лорелеи, уже спокойнее:
– Эй, у тебя там все в порядке?
Клара молчит, потом отвечает:
– Да.
–
Клара молчит. Лорелея и кто-то еще с ней хихикают.