– Ух, ты меня прямо бесишь. Ты хочешь, чтобы я из-за тебя плакала, чтобы ты мог улететь на самолете с гордым видом, зная, что дома тебя ждут и по тебе тоскуют. Так вот, Илай Хорнсби, я хочу, чтобы ты знал: тосковать я не буду!
– А ты знаешь, как ранить мужчину в самое сердце.
Я ухмыляюсь.
– Это моя специальность.
– Ладно, я понял, скучать ты по мне не будешь. Ты счастлива, что я уезжаю.
– Да. Я в восторге. Буду радоваться и процветать. Такой вот у меня девиз.
Он медленно кивает, отводя взгляд.
– Что ж, тогда, наверное, не буду утруждаться и звонить тебе по вечерам, раз уж ты в восторге, процветаешь и все такое.
– Хорошо, – говорю я. – Не хотелось бы выслушивать твои скучные тирады. Спасибо, что понимаешь.
Теперь он разворачивается ко мне. Глаза у него сверкают.
– Ну ты и язва.
Я невинно хлопаю ресницами.
– Разве ты не рад, что у нас с тобой будет ребенок?
– О да. – Он встает с кровати и подходит к своему костюму, висящему на стуле в углу спальни. Недолго думая, Илай снимает спортивные штаны, являя миру черные трусы-боксеры, и тянется за брюками.
– Ничего себе, – говорю я, закрывая глаза рукой. – Ты что это делаешь?
– Переодеваюсь. Ты же в курсе – мне нужно носить костюм.
Все еще прикрывая глаза, я говорю:
– У меня есть замечательная ванная комната.
– Да, а ты видела меня обнаженным. Более того, в этот момент внутри тебя находился мой член. По сравнению с этим то, что я стою тут в трусах – просто невинное зрелище.
Я слышу характерный звук застегивающейся молнии, так что опускаю руку и смотрю на него. Он стоит лицом к стене, так что мне открывается великолепный вид на его заднюю часть: на развитые мышцы спины и конечно же идеально круглую задницу, накачанную за долгие годы катания на коньках. Его мускулистые ноги обтягивают узкие брюки.
Илай надевает черную рубашку и поворачивается ко мне, и у меня чуть челюсть не отваливается от открывшегося передо мной зрелища. Он слегка наклоняется, чтобы застегнуть рубашку, отчего мышцы его пресса напрягаются самым восхитительным образом.
Он поднимает на меня взгляд и лукаво ухмыляется.
– Понравилось шоу?
Да.
Но ему не обязательно об этом знать.
Я швыряюсь в него подушкой и падаю обратно на кровать.
– Мечтай. Ничего нового я не увидела.
– Зачем же ты тогда закрывала глаза?
– Потому что я леди. Уж прости, что я не хочу ослепнуть от вида твоих бедер.
– У меня не настолько бледные ноги.
– Как скажешь, Хорнсби.
Я слышу, как он подходит ко мне, огибает кровать и встает прямо надо мной, заправляя рубашку в брюки.
– Илай.
Я сглатываю.
Потому что его голос, серьезный и вдумчивый, и еще этот его черный костюм – все это вызывает у меня ступор. Заставляет желать большего.
Пытаясь скрыть бешеный стук сердца, я говорю:
– А я-то думала, что тебя зовут Элайджа.
Он качает головой, глядя на меня.
– Язва.
Затем он надевает ботинки и темно-синий бархатный пиджак с черными лацканами.
Он поправляет манжеты и разводит руки в стороны.
– Как я выгляжу?
Просто.
Чертовски.
Привлекательно.
Так и хочется лизнуть.
Поцеловать.
Трахнуть.
Я натягиваю улыбку и показываю ему большой палец.
– Неплохо.
– Неплохо? – Он приподнимает бровь, глядя на меня. – И все? Просто неплохо?
– Нужно быть по-настоящему благородным человеком, чтобы уметь так сочетать текстуры. – Я хлопаю его по плечу. – Отличная работа, дорогой сэр.
Его бровь взлетает еще выше.
– Ты ведешь себя еще более странно, чем обычно. Что происходит?
– Ничего не происходит, – говорю я сквозь гул своего учащенного пульса. – Все нормально.
Он оглядывает меня внимательным взглядом.
– Почему я тебе не верю?
– Возможно, у тебя проблемы с доверием? – Я спрыгиваю с кровати и тянусь к его сумке, но он быстро оказывается у меня за спиной и выхватывает ее у меня из рук. – Эй, я хочу помочь.
– Ты беременна. Тебе нельзя ничего поднимать.
– Вчера мне пришлось поднять руку с пончиком ко рту. И где ты был?
– Ты правда странно себя ведешь. – Он идет по коридору в гостиную, где ставит сумку на пол и поворачивается ко мне. – Мне немного страшно оставлять тебя в таком состоянии.
Я складываю руки на груди.
– Это в каком таком состоянии?
Он неопределенно взмахивает рукой.
– В сумасшедшем.
Я принимаюсь выбивать пальцами тревожный ритм. Наклонив голову, я спрашиваю:
– Тебя кто-нибудь предупреждал, что нельзя называть беременную женщину сумасшедшей?
Когда я поднимаю взгляд, в глазах Илая плещется паника, и я начинаю смеяться. Что плохо – это то, что я почему-то не могу остановиться. Я подхожу поближе и, все еще посмеиваясь, обнимаю его.
– Не волнуйся, я не собираюсь откусывать тебе голову.
Я прижимаюсь щекой к его груди, и он неуклюже обнимает меня в ответ.
– Что ж, это хорошо.
Ему явно неловко – скорее всего потому, что я крепко обхватываю его руками, а обычно мы так долго не обнимаемся. Но я, кажется, просто не могу его отпустить. Это все ребенок – он не позволяет мне отстраниться.
Впитывает его в себя.
Его силу.
Его восхитительный запах.
Его жесткие, но теплые объятия.
