Стараюсь увернуться от него, а оно ползет дальше – скользящее-скребущееся-стонущее чудовище. Оно, должно быть, видит меня. Я снова щелкаю языком, но это опять не срабатывает. Я должен что-то предпринять, прежде чем оно заполучит меня. Я не могу убежать, значит, придется драться.
И, стоя на четвереньках, я бросаюсь туда, откуда доносятся звуки.
Воздух разрезает пронзительный крик.
И это кричит не чудовище… а девушка.
Девушка плачет, ее длинные волосы запутались у меня в пальцах. Иду назад, пока не утыкаюсь в стену.
– Прииивет?
Это невразумительное слово – не эхо.
– Привет? – повторяет она.
Обхватываю руками колени и подношу их к груди. Она еще какое-то время плачет, а потом начинает шептать – что-то обо мне и моем отце и о духе.
И это продолжается и продолжается.
Наконец я подаю голос:
– Как?
Шепот прекращается.
– Как ты сюда попала?
– Твой отец. Он… он сказал, что кто-то должен позаботиться о тебе.
– Он так сказал?
– Да. – Ее голос звучит испуганно. Пряди ее волос по-прежнему зажаты у меня в кулаках, и мне становится неловко.
– Я не хотел сделать тебе больно. Я думал, ты чудовище.
И слышу в ответ что-то среднее между смехом и плачем, а затем:
– Как тебя зовут?
– Дэниэл.
Слово доносится до моих ушей и повисает в воздухе. В темноте слова звучат иначе.
Слышу, как она пододвигается ближе ко мне – будто ее молекулы перемещаются по подвалу. Испуганно отшатываюсь. Она затихает.
– Дэниэл… – Это слово снова приплывает ко мне. – Сколько тебе лет?
– Я… Я не знаю.
– А давно ты здесь?
– Не знаю.
– А ты знаешь, где мы?
– Мы Нигде.
Девушка начинает плакать.
– Можно включить свет? – спрашивает она позже.
– Хотелось бы, но света здесь нет.
– Что ты делаешь?
– Щелкаю языком.
– Щелкаешь языком?
– Хочу использовать эхолокацию: если щелкать правильно, в голове появляется карта и ты можешь видеть.
– Ты и вправду видишь?
– Ну… пока еще нет.
Слышу, как она снова передвигается по подвалу. Слышно, как ходит туда-сюда дверная ручка.
Говорю ей:
– Дверь заперта.
– А другая дверь здесь есть?
– Дверь?
– Или окно? Есть здесь другой выход?
– Я не должен думать о выходе. Я должен думать только о неправильных поступках.
– Но я ничего плохого не делала. Так что можешь сказать мне, где дверь.
– Здесь нет другого выхода. Только папа может входить и выходить.
– А… а он запирал тебя здесь раньше?
Мне стыдно рассказывать ей о моих прошлых неприятностях.
– Дэниэл? – снова хлюпает носом она. – Ты в порядке?
Странно, что она спрашивает об этом. Я же не плачу. Но ее вопрос звучит по-доброму, и у меня становится тепло на сердце.
– Да, в порядке.
– Хорошо, – говорит она.
А затем на какое-то время устанавливается тишина.
Наконец я снова слышу ее голос – твердый, волнообразный шепот-песнопение.
– Сейчас и в наш смертный час. – И так снова и снова.
– Это песня?
– Молитва. – Теперь она говорит громче, чище. – Святая Мария, молись за нас сейчас и в наш смертный час.
– Пришел наш смертный час?
– Нет, Дэниэл, – отвечает она. – Мы не умрем. Мы выберемся отсюда.
– Выберемся?
– Да.
– Наружу?
– Да. Из этого дома.
– Нет, – мотаю я головой. – Я не могу.
– Дэниэл, послушай меня. – Ее голос приближается.
Испуганно скольжу вдоль стены.
– Я помогу тебе. Мы сделаем это вместе.
– Нет, нет, нет. – Я начинаю трястись. – Меня захватят плохие люди.
Закрываю рот ладонью. Мне не положено вести разговоры о плохих людях, но в темноте мои слова звучат гораздо значительнее, чем на свету. Они повисают в воздухе и неоднократно повторяются.
– Какие плохие люди?
Дышу в свои ладони.
– Дэниэл? Я могу помочь тебе выбраться отсюда.
– Нет! Я не могу никуда выбираться. Нет. Нет. НЕТ!
Она испуганно вскрикивает. Ее молекулы возвращаются на свои места. Мои тоже.
Она начинает что-то бормотать себе под нос – что-то о папе, и обо мне, и о духе. Не знаю, что это за дух. Может, она сама.
Кожа у меня холодная, словно я нахожусь на снежной вершине горы, и я дрожу, и дрожу, и дрожу.
Потом мы долго молчим, но это какое-то очень глубокое молчание.
А затем я слышу:
– А туалет здесь есть?
– Да, – отвечаю я, радуясь, что знаю что-то важное.
Говорю, что там же есть мыло и полотенце для рук.
Говорю, что у нас имеются подушки, и одеяла, и пакеты с едой.
Слышу, как она открывает и закрывает дверь. Слышу, как она пользуется туалетом, писает она тише, чем писаю я, а потом из бачка льется вода и дверь открывается.
Я спрашиваю у нее, а могут ли духи видеть в темноте.
Она отвечает, что не знает.
Слышу какую-то возню, а потом она снова молится. Издаваемые ею звуки успокаивают, и я засыпаю, а просыпаюсь в одиночестве. Никаких звуков. Не слышно ее дыхания. Дух был здесь, а теперь исчез. По моим щекам текут слезы.
– Дэниэл?
Я в изумлении сажусь:
– Ты здесь?
– Я здесь.
Я плачу еще горше.
– Я не люблю темноту.
– Все хорошо. – Ее молекулы направляются ко мне.
На этот раз я не двигаюсь, позволяю им приблизиться и чувствую ее руку на своем лице.
