– Все хорошо, – повторяет она. Голос у нее яркий, будто желтый. Она кладет мою голову себе на бедро. Ее мягкие волосы падают мне на щеки, ее пальцы гладят меня по голове.
Дотрагиваюсь до прядей ее длинных волос.
– Какого цвета твои волосы?
– Черные.
– Как у моей мамы. Ты дух?
– Дух?
– Святой Дух?
– Нет, я не дух. Меня зовут Пенни.
Я опять засыпаю, а когда просыпаюсь, то лежу на прежнем месте, и моя голова покоится на животе Пенни. Он поднимается и опускается с каждым вдохом и выдохом, и моя голова тоже.
В животе у нее урчит.
– Пенни, а духи бывают голодными?
– Я не дух, Дэниэл.
– Ты живая?
– Да.
– И ты голодная?
– Да.
Я сажусь, но мне страшно отодвинуться от нее. Тяну руку, ожидая, что пройду через ее тело насквозь, но вместо этого чувствую ее кожу. Она не исчезла, и я подползаю к пакетам с едой и достаю коробки. Открываю одну, беру печенье и протягиваю ей.
– Держи.
Потом беру печенье для себя и начинаю хрустеть им. Шоколадное. Очень вкусное и сладкое.
– Подожди, – говорит она мне.
– Почему?
– Сначала нужно помолиться.
– Зачем?
– Поблагодарить.
– Папу?
– Бога.
Мы говорим спасибо, и она тоже хрустит печеньем. Передаю ей бутылку с водой и говорю, что у нас полно еще всякой еды, мы продолжаем есть и пить в молчании. Она наедается быстрее, чем я; я продолжаю есть, а она говорит:
– Дэниэл… где твоя мама?
– Она умерла, когда я был совсем маленьким.
– Мне очень жаль.
– А где
– Дома. – Ее голос надламывается на слове «дома», словно ей больно произносить его. – Она с моим маленьким братом. А у тебя есть сестры? Или братья?
– Нет. – Но с моим мозгом творится что-то странное, потому что произнесенные мной слова кажутся мне ложью, словно на самом-то деле у меня есть братья – может даже, много братьев. А может, я сам себе брат, как бинарный сын.
– Моему брату Николаю… пять лет. Он такой умный и смешной. Осенью пойдет в детский сад.
Продолжаю жевать.
– Дэниэл, я должна вернуться к нему и к маме.
– Но если ты уйдешь, я останусь один. – Теперь печенье кажется мне сухим и безвкусным, оно не лезет мне в горло.
Мы лежим на подушке, под одеялами, наши лица очень близко друг от друга, наше дыханье перемешивается. Не знаю, как долго мы находимся в подвале. Вечность или миг. Но мы много разговариваем. Она рассказывает о своей матери, и о Николае, и о своей лучшей подруге Нине Бишоп, и еще мы много спим, и мечтаем, и молимся, и я то и дело чувствую ее руки на своих волосах, и ее волосы на своих руках, и я счастлив.
– Ничто не длится вечно, – говорю я Пенни, когда она спрашивает, скоро ли папа выпустит нас. – Время – не то, что мы о нем понимаем.
Она продолжает рассказывать мне о семье и говорит, что надеется, что я когда-нибудь встречусь с ними.
– Я бы хотел этого. Когда это будет безопасно.
– Да, – соглашается она. – Когда будет безопасно.
Мы снова проголодались. Она передает мне упаковку круглых крекеров, но сначала мы должны сказать спасибо. Пенни говорит, что это очень важно. Ее молекулы движутся в каком-то непонятном мне направлении.
– Что ты делаешь?
– Крещусь.
– Как это?
Она берет мою кисть и двигает ею, а потом я жую крекеры, а она ест что-то мягкое, пахнущее яблочным пюре. Мы запиваем еду теплым апельсиновым соком с мякотью, а потом она расстилает одеяла и ложится.
Я кладу голову на подушку рядом с ее головой.
Она делает выдох.
Я делаю вдох.
– Пенни?
– Да?
– А Иисус правда Божий сын?
– Правда.
– И Бог распял его?
– Люди, – сонно вздыхает она. – Его распяли люди.
– Но Бог позволил им?
– Да… ради нас.
– Но я не хочу, чтобы он делал это.
– Что делал?
– Страдал.
– Но он страдал. Ради нас.
– А Бог действительно отправил Люцифера в ад, потому что тот спорил с ним?
– Люцифер восстал… – Она зевает. – Против Бога.
– Почему?
– Он считал себя равным Богу. Он был одержим гордыней.
– А почему они не помирились?
– Не думаю, что они могли это сделать.
– Но Люцифер мог извиниться. Или Бог мог простить его. Почему они не поступили так?
– Не знаю.
– А что, если бы Иисус сделал что-нибудь действительно плохое? Прогнал ли бы его Бог и стал ли бы он Сатаной в его собственном аду? Что, если бы он сговорился с Люцифером и они выступили бы вдвоем против одного?
– Давай немного отдохнем. Думаю, уже поздно.
– А может, рано. Может, солнце сейчас не светит.
– Да… может быть.
Но я чувствую, что она устала, и потому говорю:
– Нужно поспать.
Она тяжело вздыхает:
– Спокойной ночи, Дэниэл.
– Спокойной ночи, Пенни.
Придвигаю голову к ее голове, но боюсь погрузиться в сон.
Что, если Сын сделает нечто такое, чего не сможет простить ему Отец?
Она говорит, что ее полное имя Пенелопа, но брат зовет ее Пенни, а имя ее брата Николай, но она зовет его Никелем. Она говорит, это получилось случайно.
– У тебя есть отец? – спрашиваю я.
– Да. Но…
– Что?
– Он умер.
Сжимаю ее мягкую ладонь.
– Мне очень жаль.
– Дэниэл, я нужна своей маме. Действительно нужна.
Сжимаю ее руку сильнее, и Пенни делится со мной одним своим воспоминанием. О том, как она в первый раз пошла в среднюю школу, как ее мама заплела ей волосы в длинную французскую косу. Она говорит, ее мама умеет делать очень красивые прически.
Я улыбаюсь.
