Боковым зрением я уловил движение справа, рядом с лицом. Скосив глаза, различил в темноте бутылку. Поколебавшись, взял. Пальцы до сих пор мелко подрагивали. Выдавил из себя хриплое "спасибо".
- Если тебе больше ничего не нужно, то я пойду, - в голосе слышится странная неуверенность, которая в одинаковой степени может означать как проявление заботы, так и наоборот - элементарное равнодушие и желание поскорее уйти, перед этим успокоив свою совесть: мол, я сделал все, что мог.
- Ммм... Ладно, - выдавливаю из себя и наконец-то вспоминаю, что все еще простаиваю на четвереньках.
Слышу, как удаляются чужие шаги, только все тот же мох сухо хрустит под ногами. Кустики, веточки, палочки... Возможно, множество крохотных городов с их крошечными обитателями в данную минуту погибают под рельефной резиновой подошвой. И они кричат своими тоненькими голосками: "На помощь! Помогите! Спасите нас!", - только мы их не слышим и продолжаем размашисто шагать по чьим-то обесцененным жизням...
Пора идти.
Неуклюже поднявшись, я побрел обратно, стараясь смотреть себе под ноги: еще с детства во мне жил страх, будучи в лесу, случайно наступить на ядовитую змею. Вот так вот, в городе боишься влипнуть в какашку, а на природе - наступить на змею.
Интересно, они хоть здесь водятся и насколько ядовиты?
Возможно, если бы я не был настолько занят, то непременно обратил бы внимание на темную фигуру впереди. Но вместо этого я просто в нее врезался и если бы не придержавшие меня руки, то врезался бы основательно. А так всего лишь уткнулся носом в теплую грудь. Как ни странно, его одежда совсем не пахла дымом, который всюду сопровождает курящих людей. От него пахло солнцем, морем и немного потом. Я блаженно притих и неосознанно сделал глубокий вдох, одновременно пытаясь надышаться Роном и запомнить его запах.
- Я подумал, что ты можешь заблудиться, - раздался спокойный голос над моей головой.
Я поднял голову, хотя и не мог видеть выражение его лица.
- А если бы и так, ты бы вспоминал обо мне?
Какая часть моего мозга отстала по дороге? Наверное та, что отвечает за эмоциональную интерпретацию окружающего мира и представляет такие "женские" качества личности, как повышенная восприимчивость и мазохизм.
Ладонь, до этого трепавшая мои волосы на затылке, сначала замерла, а потом и вовсе исчезла.
- Кейт содрала бы с меня семь шкур, - усмехнулся Рон.
Это не был ответ на вопрос. Скорее унизительная попытка его избежать. Унизительная для меня.
- А ты? Что ты думаешь обо мне? - не унимался я.
Кажется, мне окончательно снесло тормоза. Но я знал, что если не спрошу сейчас, то в ближайшем будущем мне вряд ли достанет смелости озвучить этот вопрос. Надежды не было. Было желание поставить точку. Возможно, тогда бы мне стало легче пережить свое отождествление с "одноразовой вещью".
- Пит... Питер...
Черт, не так.
- ... ты уже большой и достаточно взрослый мальчик, чтобы понимать, что короткие эпизоды - они на то и эпизоды, что никогда не станут полноценным хорошим фильмом. Ты мне нравишься, ты симпатичный, но физиология... она не имеет с чувствами ничего общего - это только тело. Причем все произошло обоюдно, а значит у тебя не может быть ко мне никаких претензий. Кроме того, нам обоим понравилось, я даже не прочь повторить. Но это не то, над чем стоит думать, ты ведь понимаешь? Мама должна была говорить тебе об этом...
Я уже говорил, что я дебил?
Сколько было этому парню? Рон говорил с такой уверенностью, с таким доброжелательным участием... И его слова были хуже яда. Я действительно почувствовал себя маленьким глупым мальчиком, невероятно жалким и никчемным, раздавленным, как будто на тоненьких хрупкий позвоночник моей самооценки наступили ногой. Одно нажатие - и косточки не выдержали, переломились пополам. И уже никак не склеишь, не сростишь искусственным образом. Зверушка обречена.
Если в самом начале его речи мне было стыдно, мне было тошно, мне было никак, то в ее конце я почувствовал, как меня словно накрывает волна оглушающей злости. Я пришел в ярость и пока не прошел кураж, коротко размахнувшись (как я обычно делал папиной клюшкой для гольфа), врезал ему в челюсть.
Ауч! Отстаивать свою честь оказалось еще больнее, чем ее терять. Руку пронзило острой болью и прежде чем я успел испугаться, меня грубо схватили за шиворот и поволокли в сторону дороги. Отбиваясь, я зацепился за какую-то ветку. Не церемонясь, она царапнула меня по лицу.
- Ненавижу тебя, чертов засранец! - закричал я, сопротивляясь еще отчаяннее.
Злость почти полностью исчезла. И ее отсутствие было слишком заметно, чтобы на него можно было не обратить внимание. От этого стало еще больнее, еще страшнее отказаться от сопротивления и, опустив руки, смирившись, погрузиться в состояние полнейшего оцепенения.
- Придурок! Урод! Отпусти меня! Ненавижу-у-у! Что б тебя...
Из-за стволов деревьев показалась дорога, а на ней темной громадой высилась механическая туша, такая же бессердечная как и ее хозяин.
Резко остановившись, Рон схватил меня за плечи и как следует встряхнул:
