Он полностью выдвинул полку, чтобы посмотреть на свою собственную работу. Он подумал, что над Анджелой Рэндалл он проделал более качественную работу, чем над остальными, аккуратную, безукоризненную, чистую. Все было извлечено, рассмотрено, вскрыто, взвешено, записано, а потом помещено на место. Он знал органы ее тела так же хорошо, как свою собственную ладонь, он изучил их так же внимательно. Сейчас она была полностью восстановлена, хирургические швы бледно блестели.
На минуту он задумался, что еще она могла бы ему подарить.
Прежде чем он еще раз проверил электричество и термометры, выключил свет и закрыл все замки, он еще какое-то время рассматривал их всех. Он был слегка недоволен своей работой с молодым человеком, который был таким подтянутым, гибким и мускулистым, и даже думал, не переделать ли ее. Но поймать его было сложнее всего, мальчик сопротивлялся, он был очень сильным. Не как бедная толстая Дебби.
Три полки оставались пустыми. Одна из них еще никому не была присвоена. Другие были для пожилых, Протея и Анны. Но если дела на Холме будут продолжаться в том же духе, то он еще не скоро сможет поприветствовать их здесь. Он прошелся по внутреннему помещению, потом по внешнему, беспокойно, нетерпеливо вышагивая. Он не вышел из себя, потому что никогда не выходил. Выходить из себя даже по незначительным, бытовым поводам было опасно. Он не зашел бы так далеко в своей работе, если бы был подвержен даже самым слабым таким проявлениям. Но он чувствовал себя как свободный поток, который заткнули. Эта задержка происходила не по его воле и не была частью плана. И все же это была безусловная слабость с его стороны, не учесть возможность неожиданностей, потому что они были неотъемлемой частью жизни, а жизнь была тем, с чем он имел дело в первую очередь.
Он обходил здание, пока не взял свои чувства под контроль, а потом уехал, вернулся домой и начал пересматривать свои планы.
Бледное полуденное солнце совсем не давало тепла, хотя довольно красиво освещало поля вокруг. Карин и Кэт гуляли по выгону на холодном восточном ветру, который кусал их сквозь толстые свитера, ветровки и, по идее, погодоустойчивые куртки. Ханна Дирбон сидела на своем коренастом пони Орешке, и они оба свысока смотрели на всю эту непогоду. Их провели по кругу уже три раза, и когда они подошли к воротам, Кэт сказала:
– Так, это последний раз, я серьезно. У нас с Карин руки с носами скоро уже отвалятся.
– Глупости.
– Неважно, все, Ханни. Карин, ударь-ка Орешка под зад, чтобы он двигался побыстрее.
Энергичный бег был сегодня явно не в планах Орешка, и он отреагировал на пару шлепков по его корме, осуществленных Карин, с явным недовольством. Она звонила Кэт, чтобы сказать, что ей надо отчитаться о поездке в Старли, но, когда она приехала, Кэт подготавливала дочь и ее пони.
– Школы сегодня нет?
– Самоподготовка. Мама была у нас все утро. Я обещала ей, что приду в полвторого, но, конечно же, было уже без пяти три. Но она все понимает. Сказала, что вообще не ждала меня раньше четырех.
И они вышли на воздух, причем Карин одолжила дополнительный джемпер и теплую куртку, но разговаривать здесь было все равно неудобно.
Карин очнулась от глубокого сна, в который провалилась после посещения хилера, отдохнувшей и слегка потерянной. Эти переживания показались ей ужасно далекими, и только к концу дня она смогла сесть, спокойно в них разобраться и сформировать свое мнение. Но когда она это сделала, ей стало еще больше не по себе. У Кэт была операция в самом разгаре, когда она позвонила.
– Приходи завтра ко мне домой на чай, – сказала она, – тогда и поговорим.
– Вперед, ленивый Орешек, вперед.
Ханна подняла ноги в обе стороны так высоко, что они зависли почти параллельно земле, и с приличной силой опустила их на бока пони. Это подействовало, как надо. Кэт и Карин сразу же побежали вслед, когда лошадь рванула, и Кэт отчаянно пыталась ухватиться за уздечку. Когда они добежали до ворот, Орешек резко затормозил, Кэт выпустила узду и упала на бок в грязь. Увидев это, Ханна, твердо сидящая в седле, розовощекая, ясноглазая, никак не могла перестать смеяться.
После этого происшествия на них троих напало самое хулиганское настроение, от которого они не могли отойти еще полчаса после возвращения в дом. Ханна пошла смотреть детские передачи по телевизору, взяв с собой чай на подносе, и оставила Кэт и Карин на кухне.
– Вот чего мне не хватает, – сказала Карин, – всех этих пони, «Синих Питеров»[14], школьных рюкзаков и завернутых обедов. И не надо говорить мне, что я не знаю, как мне повезло.
Кэт разлила для них чай.
– Нет, и я не собираюсь говорить тебе, что материнство – это ад, потому что это скорее чистилище, а тут имеется что-то и от небес. Если я и сочувствую какой-то категории пациентов больше, чем всем остальным, так это женщинам, которые не могут зачать. – Она посмотрела на Карин. – Или тем, кто могли, но слишком долго откладывали.
– Любому ребенку, которого я могла бы иметь, пришлось бы несладко в сложившейся ситуации.
– Это правда. Ну что, выкладывай.
