Я не мог заснуть той ночью. В конце концов в полтретьего я вышел пройтись по узким, уходящим вниз улицам, где кусты сирени, и форзиция, и стоящие в почтенном удалении друг от друга дома на Спенсер-авеню, может быть, и казались чем-то бесконечно далеким, но все же были настолько четко определенной частью моего будущего, что для меня были более реальны, чем улицы, по которым я шел. Я ничего не замечал, только чувствовал, как горело прогорклое масло в тележке продавца жареной картошки с рыбой, а еще запах дизеля с крупной магистрали неподалеку. Я испытывал полную уверенность в правильности всего, что происходило, как будто что-то привело меня на Спенсер-авеню, к табличке Джона Ф. Л. Шиннера, которая определила мою судьбу. Это было странно, это ощущение рока. Мне оно было незнакомо, но на время я решил позволить себе поддаться ему.
Я не знаю, почему будущая профессия притягивала меня так сильно, так непреодолимо, ведь я совсем мало знал о ней и о том, как долго мне предстоит учиться, сколько это будет стоить, куда мне придется поехать. Но неопределенность в подобных вещах была вещью тривиальной, и скоро все бы полностью прояснилось. У меня не было сомнений, совсем нет. Но я знал, что тебе я ничего не скажу, что я не буду связываться с тобой до тех пор, пока не достигну вершины.
Я никогда ни о чем не жалел и не оглядывался и не сомневался ни одной секунды. Я знал, что был прав, и это подтвердилось.
Что же насчет других вещей – думаю, они всегда преследовали меня, скрывались где-то подспудно в моем сознании. Даже если я буду удовлетворен и доволен карьерой, в которой я хорош, то старые потребности никуда не исчезнут. Меня грубо остановили до того, как я сделал то, что должен был сделать, что я хотел сделать, и должен был быть другой путь, чтобы с этим закончить, но это могло подождать. В конечном счете мне пришлось ждать этого годы, но это не имело значения. В итоге я преуспел, разве нет? Я сделал все.
Джон Шиннер оказался очень полезен. Я договорился о встрече у него дома после того, как он примет последнего пациента, и после окончания моего собственного рабочего дня. Я шел по улице, чувствуя невероятное воодушевление.
Это был маленький пузатый человечек, и, несмотря на то что имя у него было нарочито английское, он явно был на какую-то часть азиатом.
