В глазах матери увидел Михаил Федорович обеспокоенность, даже тревогу. Она осознавала ответственность, какая лежала на сыне, ее мальчике, которого вскормила грудью, поставила на ноги. Не спала ночами, когда он болел. И теперь он, взрослый, облеченный доверием, поступал самостоятельно. Крестьянка, знавшая извечный труд, понимала, как в мире все хрупко, если на такое расстояние ракета способна донести заряд, уничтожить все живое.
Незащищенность матери тронула сердце сына, хотелось успокоить, развеять опасения. Напрасно терзает себя — на то и несут они бессменную вахту, чтобы не подступило горе к отчему порогу, чтобы дети не знали сиротской доли. Смотрел на обгоревшую краску надстроек — матросы соскабливали железными щетками, готовились красить все заново — и вспоминал силу огня при недавних стрельбах.
Пока «Грозный» стоял в гавани, Мария Ивановна приходила еще на причал. Приводили внучата. Отправлялась из дому и шла через парк, мимо утопающего в крапиве деревянного летнего театра. Цвели липы, нежный запах манил пчел, а море от жары, казалось, расплавилось и застекленело.
Матросы на «Грозном» красили надстройки, мачты, борта. Корабль на глазах обновлялся. К трапу подкатывали грузовики, сгружали мешки с мукой, крупами, сахаром. Завезли картошку, овощи. Подали воду, запас горючего.
Основательность, с какой все делалось, нравилась Марии Ивановне. Ее устраивало, что картошка и овощи перебраны заботливыми руками, не тронет плесень и гниль. По нраву, что обеспечивало государство всем достаточно, — борщ там или второе не постные будут.
Постепенно крейсер как бы оседал, погружаясь в воду до ватерлинии. И настал день прощания. «Грозный» уходил в дальнее плавание.
Отдав швартовы, крейсер тихо покинул гавань, миновал береговые посты наблюдения. Сигнальщик ответил по светофору на запрос. Медленно проплывали мимо каменистые уступы берега, кусты, створный знак. И открылись городские дома.
Врубили малый ход. Стоя на мостике, Пинчук поднес к глазам бинокль. На каменистом мысу, где обычно собирались жена и дети, капитан первого ранга увидел мать. В темной юбке, шерстяной кофте, повязанная платочком, Мария Ивановна смотрела из-под руки на корабль. Смотрела неотрывно, как бы силясь разглядеть на нем сына.
Крейсер увеличивал ход, отдалялся и терял очертания. Вот уже слились надстройки и башни. Мать не двигалась — спокойное лицо, прямой строгий взгляд. Она провожала родной корабль, благословляя на правое дело и желая удачи…
Белое свадебное платье было к лицу. Дочери помогали матери наряжаться, нахваливали. Платье нравилось и самой Марии Александровне.
— В девичестве не могла в таком наряде походить, так хоть на своей золотой свадьбе покрасуюсь, — сказала с улыбкой.
— Мам, ты у нас красавица! — заметила Галина, старшая из дочерей.
— Красивая!.. — войдя в комнату, не сдержал восхищения Иван Малофеевич. — Сколько прожили вместе, а все не налюбуюсь…
— Будет вам, захвалили!
С шутками большая семья Глазковых усаживалась за стол — сыновья и дочери, зятья да невестки, внуки. Мать с отцом на почетном месте — их золотая свадьба. В честь такого события открыли шампанское, собравшиеся дружно поднялись, прозвучало традиционное «горько!». Мария Александровна засмущалась: целоваться на виду у взрослых детей… Но подчинилась обычаю, нежно обняла почтительно склонившегося перед ней мужа. Высок ее Иван, статен и на восьмом десятке, чуб только инеем седины прибит.
Слово попросил сын-майор:
— Примите, отец и мать, от всех нас благодарность за ласку и заботу. За то, что вырастили, в люди вывели. Живите долго, на радость нам.
Говорили зятья и невестки, детишки читали стихи, танцевали. Смотрела Мария Александровна на мужа, на детей и большего счастья не желала. Вырастила сынов и дочек, внуков дождалась, их у нее двадцать; даже если соберутся только те, кто поближе, — квартира на Красном проспекте в Петродворце полна звонкоголосого шума. В детской комнате видит сны маленькая Мария. Когда она появилась на свет, сын Вячеслав так и сказал: «В твою честь, мама, назовем». А с фотографии на стене улыбчиво глядит внук. На оборотной стороне старательно выведено: «Деду Ивану от Ивана».
Велик род Глазковых, и ни за одного не стыдно. Да разве и могло сложиться иначе?! Не в лени растили детей Иван да Марья, не потворствовали баловству. Укоряли, правда, за излишнюю доброту и доверчивость — мол, осмотрительнее быть надо. Только худое не приставало, а доброе умножалось. Благодарили они государство за помощь и поддержку, без этой опоры не поднять бы на ноги детей. Все образование получили, профессии нужные выбрали.
