— Вообще-то… — Времени на раздумье было мало. Я не могу рассказать всего, но и скрыть всю правду тоже не могу. — Вы же знаете, что это за человек… Он начал… начал рассказывать истории об инспекторе.
Понсонби прищелкнул языком и бросил книгу на стол. В этот раз по-настоящему раздраженно.
— Невозможный человек! — бормотал доктор. — Инспектор спустился вниз с таким рассерженным видом… и… сразу же затребовал у меня все материалы об этом пансионере… У меня почти ничего нет, я, кажется, вам уже говорил. Ой, я не имею в виду совсем ничего, просто немного: в других пансионах его тоже не обследовали, диагнозов не ставили. Инспектор пригрозил, что мы о нем еще услышим. Что мог ему наговорить этот невоспитанный тип?
Я была так потрясена переменой (пациент из «привилегированного» превратился в «невозможного» и «невоспитанного»), что в первую секунду не нашлась что ответить. Миссис Мюррей, казалось, следила за нами из последних старческих сил.
— Подробности личного характера, — пробормотала я.
— Пожалуйста, приведите какой-нибудь пример.
— Я… предпочла их не слушать, доктор.
Понсонби уставился на меня в упор, теперь я снова для него
— Ни в коем случае ему не подыгрывайте. Вам ясно?
— Понсонби, это не человек, а дьявол, я же тебе говорила, — прошамкала миссис Мюррей.
— Как бы то ни было, не потакайте его причудам. Оставьте его одного.
— Да, сэр.
Понсонби нахмурился, он пристально разглядывал свой письменный стол. И кривил губы — таким мне его уже доводилось видеть.
— Это мне не нравится. — Понсонби выражался так категорично, что я даже посмотрела на стол. Но на столе ничего особенного не было; речь шла о нашем деле. Мысли сновали в моей голове, как спицы в руках у миссис Мюррей. — Я должен вам кое-что рассказать. Когда мистер Икс поступил в Кларендон, это было два месяца назад, директор его предыдущего, оксфордского пансиона прислал мне письмо. Ой, он сообщал, что больной… вмешался в ход полицейского расследования…
— Про это я ей уже рассказала, — напомнила миссис Мюррей особенным тоном: когда старики говорят о прошлом, они как будто пророчествуют.
— Я не говорю, что это обстоятельство представляется мне слишком серьезным, — продолжал Понсонби. — Он ведь душевнобольной и…
— Понсонби, этот человек вовсе не душевнобольной, — вклинилась миссис Мюррей.
Это наблюдение завело Понсонби в лабиринт его типичных оговорок.
— Ой, нет, конечно… и все же да… Здесь… здесь он душевнобольной, миссис Мюррей. Я только хотел довести до вашего сведения, мисс… — Доктор взмахнул рукой; тыльная сторона его ладони была вся волосатая. — Боюсь, что и здесь может повториться то же самое. Ой, я не хочу сказать, что будет в точности то же самое, однако может случиться нечто подобное… У этого человека есть болезненная мания расследовать
— Да, доктор.
— И развлекайте его. Ой… то есть не позволяйте ему увлекаться своими нездоровыми идеями. Я выражался достаточно… ясно? — В вопросе его прозвучала нотка удивления, как будто «выражаться ясно» являлось для Понсонби целью, которой он почти никогда не мог достичь.
Меня особенно тревожило, что Понсонби прав.
Как случилось, что я, постигавшая профессию в местах, где душевнобольные считаются просто больными, которые нуждаются в уходе и сострадании, позволила себе увлечься миражами моего пациента? Я вернулась в его комнату и застала мистера Икс в полумраке, однако теперь он для разнообразия сидел перед столиком, абсолютно видимый; он не так давно покончил с полуденным чаем и в бисквитах себе тоже не отказал (мистер Икс был худенький, но рот набивал за троих).
Он заговорил, как только я вошла:
— Мисс Мак-Кари, Джимми уже принес коробки с печеньем?
— Добрый день, сэр, — осадила его я.
— Мы должны быть готовы к сегодняшнему визиту моих воробьев: они, несомненно, добудут важные сведения.
— Сегодня вас посмотрит глазной врач, — сказала я, направляясь к окну.
— Ну что ж, надеюсь, потом я смогу… нет, в таком случае шторы открывать не нужно.
— Никакого «потом» не будет. — Я одним рывком раздвинула шторы.
— Не делайте этого! — услышала я из-за спины. — Мои мальчики решат…
Мной завладела злость и одновременно с этим усталость. В окне за линией сосен я видела вспененное море, волны, свет, передвижные театрики. Там все бурлило.
— Одевайтесь, — распорядилась я.
— Прошу прощения?
Я обернулась к мужчине в халате и туфлях, который успел вернуться в свое кресло и сидел, положив руку на руку. На лице его отображалась нерешительность.
— Одевайтесь. Полагаю, вы понимаете, что это означает. Наши прародители начали так делать после грехопадения: брюки, рубашка, жилет, пиджак. Не забудьте про туфли. Шляпа вам не понадобится, но и запрещать ее я не стану. Даю вам десять минут. Я подожду снаружи.
