Дина бросилась в госпиталь. «Папа, папочка! Он говорит без трубки в горле. К нему можно. Он про костер наш просит». Пока летела в своем «Ауди» по спящей эпидемийной Москве, вспоминала: «Дунечка, спой своему старику про костер…»
Старику 40 лет, это папка. Дунечке 15, это она, Дина. День рождения «старика». Как обычно, тридцать самых-самых близких человек за столом, выпивают и закусывают. Девочка театрально вздыхает, берет протянутую ей гитару, ставит пухлые пальчики на баррэ (пять необходимых аккордов уже освоила) и со всей страстностью пятнадцатилетней опытной женщины заводит:
Мой костер в тумане светит,Искры гаснут на лету.Ночью нас никто не встретит,Мы простимся на мосту…Вот и палата. Набрав воздух в легкие, Дина заходит.
– Доча, доча! Только забери меня отсюда. Хочу дома. Хочу жить.
– Папочка, милый. Потерпи еще. Нельзя пока домой. Еще чуть-чуть подлечимся.
Маленький, горячий в ковидном отделении летом пандемийного года. Общаться приходится через скафандры. Дина не выдерживает:
– Папка! Ты узнаешь меня?
Дина пытается стянуть шлем. На нее кидается сестра. Выводит из палаты.
– Я так и знала! Все! Теперь только по телефону. Больше не пущу никогда, – сестра Марина злится, чуть не плачет.
Динка покорно набирает номер:
– Папочка, чего тебе хочется? Может, поесть что-нибудь?
– Дунечка, спой про костер…
Ночь пройдет, и спозаранокВ степь далеко, милый мой,Я уйду с толпой цыганокЗа кибиткой кочевой…[4]– Милая моя девочка! Только трубку не клади. Мне тут… страшно что-то…
У Динки ухает куда-то сердечко, а потом медленно возвращается, но уже с тупой иголкой ужаса внутри. Эта иголочка теперь там живет всегда. «Отец же никогда ничего не боялся. Он же бесстрашный. Какой же может быть страх?»
Динка вспоминала… Дело было в нулевых. Папу вызвали на допрос в полицию. Почему его, старенького, уже заведующего лабораторией искусственного интеллекта старенького же Института Системного Анализа РАН, с трудом пережившего Перестройку? Да потому, что ему выпало несчастье быть Дининым папой. Вот и все дела.
