Она остановилась, огляделась. Сплошные луга простирались, сколько взгляда хватало. Мокрые цветы, колокольчики и ромашки, прислонялись отяжелевшими венчиками к стеблям травы, чтобы не сломаться под тяжестью дождевой воды, которая только что на них обрушилась.
Тяжело, горестно и безнадежно было у нее на душе. И одно только чувство пробивалось сквозь эту горечь и безнадежность: то необъяснимое чувство, которое свойственно человеку, знающему, что он у себя дома.
«Все-таки норковая шуба до земли – это не роскошь, а средство выживания», – подумала Саша.
Она стояла в плотной толпе на узком Лужковом мосту, соединяющем Болотную площадь с набережной, и чувствовала, как декабрьский ветер пробирает ее насквозь. А без шубы что бы она чувствовала? Видимо, уже ничего.
И на мостике, и на площади, и в сквере рядом с площадью людей было столько, что Саша глазам своим не верила. Сама она пришла сюда главным образом из-за природного упрямства и отчасти из любопытства. Но не может же быть, что в Москве так много упрямых и любопытных людей! Тысяч сто здесь собралось, наверное. То есть просто ужас как много.
– Ноги замерзли, – сказала девочка в пестрых перчатках-митенках и в такой же пестрой шапочке с двумя бубенчиками. – Но топать нельзя.
– Почему? – удивилась Саша.
Ноги у нее тоже замерзли, и она как раз собиралась потопать и попрыгать.
– Если мы все станем топать, то наступит резонанс и мост обвалится, – объяснила девочка.
Валенки у нее на ногах тоже были пестрые: на левой – красный с желтой вышивкой, на правой – синий с белой. На вид ей было лет восемнадцать. Хотя взгляд у нее был такой ясный, что можно было дать гораздо меньше. Саша уже привыкла к тому, что у восемнадцатилетних московских девочек стоит в глазах ранняя, чрезмерная и потому губительная взрослость.
– Кто тебе такое сказал?
Парень в шапке с ярко-зеленым помпоном посмотрел на девочку с интересом.
– В школе же говорили, на физике.
– Это если строем по мосту идти. – Парень улыбнулся. – Строем, в ногу. А мы не строем и не в ногу. Мы все сами по себе.
«Точно я постарела, – подумала Саша, глядя на эту разноцветную парочку. – Иначе не смотрела бы на них с таким умилением».
Не сами по себе были эти мальчик и девочка. И Саша тоже не чувствовала своей отдельности от них двоих и от всех, кто стоял на узком мосту.
– Я не столько из-за выборов пришла, – объясняла стройная женщина лет сорока стоящему рядом с ней старичку в меховой кепке с отвернутыми ушами. – Я от этих их выборов ничего, кроме обмана, и не ожидала. Чего от шулеров ожидать? А просто мне противно сознавать, что какое-то ворье и жулье меня ни в грош не ставит.
– Думаете, если вы здесь постоите, то они будут ставить вас в грош? – иронически поинтересовался старичок.
Таких, как он, Саша последний раз видела, когда была ребенком. Точно такие старички играли в шахматы на Гоголевском бульваре. В этом, что стоял сейчас рядом с ней на мосту, не было, впрочем, ничего реликтового, глаза его сверкали молодым интересом.
– Не думаю, – покачала головой женщина. – Я вообще пессимистка и уверена, что идти сюда было бессмысленно.
– Тогда почему пришли? – спросила другая женщина.
Вид у нее, в отличие от двух первых собеседников, был простонародный. На голове был повязан серый пуховый платок, обута она была в валенки, и не разноцветные с вышивкой, а серые, дворницкие, с черными галошами. По интересу в ее голосе было понятно, что ей хочется знать мнение ученых людей.
– Ну как почему? – пожала плечами пессимистка. – Потому что не идти – безнравственно.
– Прямо плакат! – засмеялся парень с зеленым помпоном. – Идти бессмысленно, не идти безнравственно. Жалко, бумаги нет – написал бы.
– Вот бумага. – Девочка с бубенчиками протянула ему тетрадь с надписью «Античная литература» на обложке. – И фломастер. И вот клеевой карандаш, можно много листов склеить и крупно написать.
Саша смотрела, как он выводит буквы на листках в клеточку, и радость, охватывавшая ее, уже не казалась ей глупым умилением.
– Да, я тоже, знаете, подумал, – кивнул старичок. – Дети наши выходят, да уже и не дети даже, а внуки, их дубинками бьют за то, что людьми выросли, не подонками, а мы-то что же? Я в четырнадцать лет в ополчение сбежал, прямо из школы, а теперь, получается, боюсь? Вон, вертолет их летает. – Он показал в небо, где в самом деле кружил вертолет. – Пусть и меня посчитает. Пусть видит, что я против их мерзостей.
– Но вместо них-то кто же? – вздохнула женщина в пуховом платке. – Если не они, то кто?
– Не кто, а что, – услышала Саша у себя за спиной.
Голос показался ей знакомым. Это не удивило: она уже встретила сегодня в огромной толпе на Болотной площади столько знакомых, сколько не встречала за все время, проведенное в Москве. Одноклассники, однокурсники, буфетчица из консерваторской столовой, дедов аспирант, собутыльник Киркиного папы, нянечка из детского сада на Большой Бронной…
Саша обернулась, чтобы увидеть очередного знакомого, но теснота и высоко поднятый воротник шубы не позволяли его разглядеть.
