– Не кто, а что, – повторил он. – Человеческая жизнь без них будет. По людским правилам, а не по их бандитским понятиям.
– Ой ли? – Женщина в пуховом платке сумела к нему обернуться – вокруг своей оси, как матрешка. – По телевизору передавали, и при царе то же самое было, а уж что при коммунистах, так это я и без телевизора помню. У нас испокон веку начальство ворует и о людей ноги вытирает. Мы же не немцы, не французы. Такой уж мы народ.
– У французов, между прочим, всего сто с небольшим лет назад людям головы рубили прямо на площадях. И все сбегались поглазеть, и считали, что по-другому быть не может, ведь испокон веку так. Такой уж мы, говорили, народ! Про немцев я вообще молчу – сами знаете, что у них при фашистах творилось, совсем недавно, между прочим. Но с тех недавних пор они заметно переменились. Разительно переменились.
«А ведь так и есть! – подумала Саша. – Как мне самой это в голову не пришло?»
Она снова завертела головой, пытаясь разглядеть говорящего в тесноте у себя за спиной. Наконец ей удалось к нему повернуться.
– В любой жизни когда-нибудь происходят перемены, – сказал он. – Вчера чего-то не было и казалось, что оно невозможно, а сегодня оно есть и кажется само собой разумеющимся.
– Ой! – воскликнула Саша. – Это вы? Пистолет и доброе слово!
– Почему пистолет? – удивился он.
Его лицо было теперь прямо перед нею. Вдобавок и люди вокруг них сомкнулись плотнее, совсем приблизив их друг к другу.
– Вы меня не помните, конечно, – улыбаясь, сказала Саша. – Год прошел, и было темно.
Она так обрадовалась, как будто встретила близкого человека! Трудно сказать, отчего возникло такое ощущение: оттого, что год назад он спас ее от грабителей, или оттого, что здесь и сейчас их объединяло что-то искреннее и важное.
– Ах ты!.. – Кажется, он обрадовался не меньше. Да и все вокруг были радостными, все испытывали воодушевление, и при встрече со знакомыми оно у всех усиливалось. – Конечно, я вас помню, Александра Иваровская! В шумном платье муаровом.
– Разве я вам тогда сказала свою фамилию? – удивилась Саша.
А вот сама она, как назло, даже имени его не могла сейчас вспомнить. Хотя именно сейчас он казался ей невероятно близким. Впрочем, все здесь казались друг другу близкими, да так оно и было. Все они и пришли сюда потому, что было в них что-то близкое и общее.
– Фамилию вы не сказали, но я потом сам узнал. – И, не дожидаясь вопроса, он объяснил: – Ваша булавка за мою штормовку зацепилась. Я вас искал, чтобы отдать. Но не нашел.
– Так ее, значит, гангстеры не унесли!
По тому, как радостно Саша это произнесла, можно было решить, что ничего дороже той булавки у нее нет. А она и думать про нее забыла, и радость ее была сейчас не из-за булавки, а без причины, как детский смех дурачины.
Она радовалась тому, что день морозный, и люди хорошие, и много их, так, оказывается, много, и она среди них, и вот этот человек, имени которого она не помнит, но какая разница – имен тех, кто стоит рядом с нею, она не то что не помнит, а даже не знает, но это не мешает ей чувствовать свою с ними связь.
– Пожалуйста, хоть сейчас не исчезайте, – сказал он. – Скажите мне свой телефон. А вообще я здесь близко живу, могу прямо сегодня вам булавку отдать, если полчаса у вас есть. – И добавил догадливо: – Меня зовут Сергей Февралев.
– Полчаса у меня есть, – кивнула Саша. – Только вы сейчас не исчезайте. А то вдруг здесь что-нибудь случится и мы друг друга опять потеряем.
– Не потеряем. – В подтверждение своих слов Сергей взял Сашу за рукав шубы. – И ничего здесь не случится.
– А вы откуда знаете? – улыбнулась она.
– Я не знаю. – Он улыбнулся тоже. Саше показалось, что он немного смутился. – Просто по учительской привычке говорю. Должен же кто-то всех обнадеживать.
– Вы учитель?
– Да. Истории.
– То-то пришли на историю посмотреть! – засмеялась Саша.
– Скорее в истории поучаствовать. Хотя и профессиональный интерес тоже есть, это вы правы. Лет через десять буду на уроках рассказывать, что своими глазами видел исторический перелом.
– Если нас до тех пор не посадят и танками не раздавят.
– Не раздавят.
– Учительская привычка?
– Общечеловеческая надежда. Хотя, конечно, ничего хорошего от них ожидать не приходится. Вляпались мы, Александра, в своих правителей. Всей страной вляпались.
Люди вокруг них вдруг качнулись, двинулись, сдвинулись… Кажется, все уже собирались уходить. И как это будет, и вдруг начнется давка? Саша вздрогнула и вцепилась в рукав Сергея Февралева.
– Давайте вместе отсюда выйдем, – попросила она. – Я толпы ужасно боюсь.
– Не бойтесь. – Он тоже сдвинулся, переменил положение, и Саша перестала ощущать людской напор, непонятно даже, каким образом. – Сейчас с моста сойдем, а дальше свободно будет.
Так оно и вышло. Люди медленно потянулись к выходу с Лужкова моста, перешли через сквер. Саша оглянулась. За спинами уходящих было так чисто, как будто кто-то незаметно подмел улицу. Ни окурков, ни рваной бумаги, ни битых бутылок – ничего такого, что казалось Саше неизбежными приметами большой московской толпы. До сих пор казалось.
