Но Господь, посылающий нам в наказанье горе, своей щедрой рукой посылает и утешение. Он говорит вам, госпожа Монек (разве вы не слышите среди шелеста этих осенних деревьев голоса Всевышнего?): “Не плачь, вдова Монек! Я призвал душу коммерции советника в свои пределы, чтобы успокоить ее от мирской тщеты”. Не плачьте и вы, дети умершего, ибо ваш папа взирает на вас и молится у чертогов Всевышнего о том, чтобы…»
— Под стеклом это выглядит, как скрижали. Я даже стремился придать почерку несколько мистический оттенок… А вот последнее надгробное слово пастора Квирса, которое болтовня с вами так и не дает мне закончить…
Размахивая кисточкой, декламируя, как трагик в деревенском спектакле, Эпигуль прочел свою работу:
«В моем приходе Петер Грук был украшением прихода. Он был лучшим сыном церкви. Когда он склонялся над своим молитвенником, я взирал на него и знал, что молитвы его будут услышаны на небе…
Болезнь кишечника унесла сына церкви, отца семейства Петера Грука. Это тяжело и для церкви и для семьи. О Боже, пошли утешение нам в тяжелую минуту.
Болезнь кишечника поразила только тело Петера Грука, но болезнь кишечника не тронула души, чистой души покойного…»
— Довольно панихид! — зарычал Куарт.
— Вы ничего не понимаете, инженер. Этот субъект знаком с хорошими канонами риторики. Я несколько расширил наше производство и ряд речей собрал в книжечку: «Надгробные речи пастора Квирса», и в таком виде продал их автору, которому было необычайно лестно иметь перлы своего ораторско-богословского искусства… Помимо того, для зажиточных я философски конденсирую речи и придумываю эпитафии, которые иногда охотно покупают.
— Философия на службе у гробовщиков и могильщиков. Это что, новый этап?
— Не острите. Да, я делаю философские обобщения: «Спи, Петер Грук. Нелепая болезнь унесла твое тело, но душа твоя пребывает среди нас». Причем я убедился, что чем туманнее смысл, тем скорее покупают и лучше платят: «Он поглощен пучиной тьмы. Но в тьме рождается и свет. Вначале была тьма, меж нею день. Но и он исчезает…» — такая эпитафия идет нарасхват, ее отрывают с руками. Ибо прав старый Пелор:
— Правда, дорогой микроб, мне это начинает надоедать: вместе со стенограммами я должен получать ласки мадемуазель Ц. О них я могу сказать стихом нашего старого поэта Суэра: «Ее ласки душны, как долгая дорога в летний полдень». А я терпеть не могу долгой ходьбы. Я предпочитаю сидеть в тени и читать Лукреция.
Эпигуль снял пенсне и, откинувшись, пробормотал:
Я просто устал, и притом, как предполагает Платон, сладострастие есть самое суетное желание… И мне надоели эти «дорогие покойники», у меня в комнате становится мрачно… А эта старая карга, Шлюк, кладет еще сюда связанных маниаков… Я не могу быть ни смотрителем в желтом даме, ни тюремщиком!
— Тогда, старая философская подошва, перережьте ножом мне веревки или горло!
— Нет… Найдите себе занятие, пессимистический микроб, и уплатите хотя бы долги… Найдите занятие, ибо, как сказал Эокарит: «Занятия и ремесла — это единственное, что отличает нас от обезьян, ищущих у себя блох»… Вы знаете, друг, чт
— Эпигуль, одолжите мне сто пятьдесят стейеров и прекратите болтовню, у меня уже болит голова!
— Мадемуазель Ц. выдает мне по стейеру в день. Она говорит: «Если у вас будет два стейера, вы начнете мне изменять». Я сам в рабстве… Но я могу предложить вам небольшой заработок: оформляйте в стихах эпитафии. У вас есть литературный вкус. Вы могли бы писать так:
— Вы замолчите?..
— Тогда, дорогой Куарт, я могу только оказать вам скромную и последнюю услугу…
И доктор философии Эпигуль, склонившись над столом, принялся водить кистью по листу картона, потом привязал шнурок и преподнес Куарту плакат, который можно было повесить на грудь:
