— Нет, в России богатых вообще нет. Врачи там все бедные.
— Почему? Ведь у него, наверное, уже была большая частная практика?
— Нет, в России частная практика запрещена.
— Почему?
Ну что им было отвечать? Отвыкнув от тех условий, она и сама уже не понимала, почему в этой стране все было вверх ногами.
Лиле нравилось наблюдать за работой Френкеля. Он отличался поразительной живостью ума и цепкостью памяти, был способен схватывать любую идею на лету. В возрасте за шестьдесят он помнил абсолютно все, о чем бы с ним ни заговорили. А какая энергия! Он начинал рабочий день в шесть утра, руководил конференциями, каждую неделю делал 3–4 тяжелых операции, два дня в неделю принимал в частном офисе по 10–15 больных. И ко всему этому — нагрузка президента госпиталя: заседания, прием сотрудников и посетителей, работа с деловыми бумагами и письмами. На него работали три секретарши, едва справляясь. А он всегда был бодр и постоянно шутил.
Лилю поражала его выносливость. Она с восторгом рассказывала Алеше:
— О таком шефе можно только мечтать: деловой, энергичный, умный, добрый и веселый. Он никогда ни на кого не сердится, не кричит, неизменно вежлив. А какая у него память! А энергия! Вчера мы с ним ушли из операционной в десять вечера. Я была без сил, приехала домой на такси, утром опоздала на конференцию. А когда пришла, он уже рассказывал резидентам какой-то веселый анекдот. И хоть бы хны — свеж, как огурчик! Трудно представить, откуда у него берется столько энергии…
У Алеши нашлось объяснение:
— Думаю, у твоего Френкеля есть характерная черта, особая американская выносливость —
— Пожалуй, ты прав… Знаешь, работаю с американцами впервые и впервые чувствую себя по — настоящему американкой. Надо и мне теперь приобретать эту самую выносливость… стамину.
Работать со старшими врачами американцами Лиле тоже было приятно и легко: они были приветливыми, простыми в обращении, не интриговали, работали очень много. Большинство — евреи, третье — четвертое поколение эмигрантов из российской империи, вообще медицина в США считается традиционно еврейской профессией. Многие из них были лучшими специалистами в своей области, профессорами из Нью — Йоркского университета. За операции получали многие тысячи долларов, были очень состоятельными. По сравнению с людьми того же возраста в России американские доктора выглядели намного более моложаво. Если Лиле казалось, что кому-то из них 35–40 лет, то оказывалось, что ему уже за пятьдесят. И ее друг Уолтер Бессер, энергичный и смешливый, тоже оказался старше, чем она думала.
Уолтер был всеобщим любимцем и считался хорошим специалистом. Большинство его пациентов были из стран Южной Америки, по — английски не говорили, а он, рожденный и выросший в Панаме, свободно владел испанским. Как-то раз Лиля сказала ему:
— Я просто поражаюсь выносливости наших докторов: каждый может делать по несколько больших операций в день. Откуда в них берется эта выносливость?
— Просто от жадности, уверяю тебя, — рассмеялся он.
— Только от жадности? Не может быть.
— Ну да, они не боятся работать, но только для того, чтобы заработать побольше. Ты не представляешь, какие они делают состояния. Вот тебе типичный анекдот про американского хирурга. Он жалуется: «Я так устал от работы, от операций, это постоянная головная боль». Его спрашивают: «Сколько же вы зарабатываете?» — «Триста тысяч в год». — «А чего бы вы хотели?» — «Хотел бы четыреста тысяч», — рассказывал Уолтер и хохотал. Он и сам зарабатывал много и хотел еще больше.
Лиля много раз наблюдала за мастерством Френкеля, когда он делал операции по замене суставов на металлические. Она хотела бы тоже научиться делать их и однажды решилась спросить:
— Доктор Френкель…
— Лиля, зовите меня просто Виктором.
Она смутилась, но преодолела себя:
— Виктор, могу я ассистировать вам и на этих операциях?
— Ну конечно!
Так они перешли на дружеское обращение, и Лиля стала помогать ему не только на илизаровских, но и на других операциях. Он учился у нее илизаровской технике, а она у него — более широкой американской ортопедии, работая по 10–12 часов в день.
