Николай Васильевич Второв родился на Алтае в 1921 году. В 1940 году окончил десятилетку в городе Волоколамске и сразу же призван был в Советскую Армию. Служил в артиллерийских и минометных частях — сперва рядовым, потом офицером.Участвовал в Великой Отечественной войне. Награжден медалями «За боевые заслуги» и «За победу над Японией».После демобилизации в 1946 году стал работать учителем и сам много учился. В 1955 году с отличием окончил 1-й Московский институт иностранных языков. Продолжает учительствовать в средней школе.Печататься начал в межрайонной волоколамской газете и в «Московском комсомольце».Повесть «Это было на фронте» — первая книга Николая Второва. Это повесть о мужестве и гуманизме советских воинов-артиллеристов капитана Костромина и его замполита Шестакова, их враче Юлии Беловодской, о ненависти к фашизму и любви ко всему живому, человеческому, ради чего стоит бороться за вечный мир на Земле.Кроме этой книги, Николай Второв закончил повесть «Огни болотные», которая готовится к печати в издательстве «Московский рабочий».
— Вот мы и дома!
Сказанное солдатом слово «дома» удивило Шестакова. Разом вспомнились последние сутки, проведенные в дороге. Кажется, год прошел, как он проехал на грузовике замерзшую Оку и завтракал на продпункте в Сухиничах. «Дома». Это всегда значило — пища, отдых, сон в тепле. Шестаков, держась за кабину, приподнялся в колыхавшемся кузове, глядел вперед и по бокам. Никакого намека на жилье. Все бело, занесено снегом, залито луной.
Машина накренилась — вот-вот опрокинется, выправилась, пошла влево, под уклон. Одновременно Шестаков увидел человека, грузовик у снежного холма, людей. Ветер пахнул дымком — настоящим, от жилья. Приехали!
Пока Шестаков перелезал через борт, пока доставал рюкзак, солдаты и водитель со старшим сержантом убежали к другой машине. Оттуда донеслись голоса. Потом в тишине зазвучал один голос — глуховатый, отрывистый, властный:
— Восемь часов ездили? Всю ночь ждать вас? Машины посылать на выручку?
Кто-то говорил неразборчиво. И опять голос — резкий, требовательный:
— Что, дорога? Асфальт после войны будет. На колеса цепи надеть — ума надо много? На авось живете, на нянек надеетесь! Такого разгильдяйства и в пехоте нет… Я вам приставлю нянек!
И приставил:
— Водителя Лобова от боеприпасов отстранить. Пусть картошку возит! Старшему сержанту после разгрузки прийти в штаб. Там поговорим.
Шестаков, расправляя на плечах лямки рюкзака, вспомнил, что не успел на полушубок пришить погоны. Он поправил шапку, вышел из-за машины. Знакомые солдаты шагали навстречу. Водитель на ходу шепнул Шестакову:
— Командир дивизиона… в шинели который.
У порожнего грузовика стояли люди в полушубках. Костромин один был в шинели. Луна неслась в прорыве облаков. Блестели большая пряжка ремня и маленькие пряжки портупеи, блестели карабинчики на планшетке и хромовые сапоги командира дивизиона. Роста среднего, но длинная шинель придавала фигуре стройность. Не видя Шестакова, Костромин кому-то приказывал:
— Воду и масло слить. Машину загнать в ровик. Все.
И, круто повернувшись, зашагал в сторону. Шестаков догнал его.
— Товарищ Костромин!
— Да?!
В коротком слове удивление: назвали просто по фамилии. Стоит, смотрит.
— Я назначен к вам заместителем по политчасти, — сказал Шестаков и перевел дух.
— А…
Пауза. И поспешно:
— Хорошо. Очень хорошо.
Сдернул перчатку, протянул руку. Шестаков тоже снял перчатку. Рука командира дивизиона небольшая, но сильная, костистая.
— Здравствуйте. С прибытием. Товарищ…
— Шестаков, старший лейтенант. — И смутился, почувствовав, что рука его прилипла к руке Костромина. — Извините. В дороге буксовали, елки рубили, смола…
— Ха! — командир дивизиона глуховато рассмеялся. — Значит, и вы с этой машиной горя хлебнули? Разгильдяи! Да что ж вы из дивизии не позвонили? Встретили бы.
— Штабной офицер звонил, но, видно, с вами связи не было, — простодушно сказал Шестаков.
Ох, как взметнулся Костромин!
— Как связи не было? Была! Это телефонист дремал. Ну, разгильдяи! Разберусь. Я им приставлю нянек!
Через четверть часа они были в жарко натопленной землянке. Командир дивизиона предложил Шестакову раздеться, указал на самодельную табуретку. Сам, как был в шинели, в шапке, сел на топчан, облокотился на стол. Стол был прочный, из толстой доски, ножки врыты в землю. И Костромин, казалось, сел прочно, надолго. Но нет, вскочил. Откинув полу шинели, достал кожаный портсигар, не разминая, кинул в рот папиросу. Нагнулся к коптилке на столе, язычок пламени со жгутом копоти заметался. Шестаков разглядел щеки — чистые, обветренные; тонкие крылья носа вздрагивали; верхняя губа припухлая, а подбородок с порезом от бритья и шея — худые.
Затянувшись, Костромин пустил дым к потолку, завешанному плащ-палатками. Пристально посмотрел на своего нового замполита. И заговорил отрывисто, с места в карьер:
— Дивизион наш недавно слепили. Каркас, так сказать. По два человека на орудие — артиллеристы, остальные так, всякие. Комбата нет, трех взводных нет, много рядовых не хватает. Но числится — дивизион, да еще отдельный, на правах полка. — Костромин усмехнулся, сдвинул шапку на затылок. Продолжал с деланной веселостью: — Впрочем, правами пользоваться не приходилось. А вот когда по шее дают, то тут полным весом, как полковому. Ну, вот…
— А что, прежнего замполита от вас отозвали? — спросил Шестаков.
— Какого прежнего? Не было его вовсе. В одной батарее есть замполит, вот он и составляет бумажки, какие политотдел требует. — Он помолчал, попыхивая папиросой. Добавил: — Но в общем-то с этим делом неплохо. Боевые листки выпускаются, политзанятия взводные проводят, приказы читают. Что там еще…
Взглянув на некрупное, пожилое лицо заместителя, встретив его внимательный взгляд, Костромин заговорил торопливо, резковато:
