— Не-ет… — Водитель совсем растерялся, но неожиданно на его рябоватом лице вместо просительной неприятной улыбочки появилось выражение отчаянной решимости. И он высказал одолевавшее его сомнения: — Но ведь, товарищ старший лейтенант! Комбат вон за какую лихость и то Крючкову только три наряда дал. А вы — сразу в книжечку. И давеча о штрафном помянули…
Шестаков встал (дым уже был не таким плотным), сказал строго:
— Это не ваше дело, товарищ Гребешков. И… не топите вы больше этой резиной, вода ведь кипит уже. — Отворив дверь и вдохнув чистого воздуха, он напомнил: — Лобова, пока не проспится, из землянки не выпускать.
Из водомаслогрейки Шестаков пошел в караульное помещение, все еще думая о Крючкове.
Крючков был незаурядным рассказчиком, умел даже врать мастерски, вдохновенно, и молодые солдаты липли к нему, как мухи на мед. Командиры же считали его вздорным хвастуном, разболтанным и вредным.
За последнее время Крючков старался приучить себя к мысли, что ему в жизни не везет вообще и поэтому лучше не расстраиваться и не принимать ничего близко к сердцу. И в этом он преуспел: нахлобучки и взыскания принимал легко, как укусы судьбы. Неприятные, но неизбежные.
После ночной встречи с заместителем по политчасти в водомаслогрейке Крючков ожидал очередного взыскания. Ожидал без особых угрызений совести. Когда же на другой день вызова к начальству не последовало и обстановка продолжала оставаться неясной, пришло легкое сомнение. Следовало ли грубить замполиту? Человек он пожилой и хотя в военной форме, но все равно штатский. Ну, пожурил бы за выпивку, напомнил бы о мамаше, которой будет неприятно узнать, что ее сын шалит. Все это надо было выслушать без возражений и даже не уточнять, что мамаши нет и что ты воспитывался в детском доме. А то — на тебе, полез в бутылку.
Крючков даже обрадовался, когда через несколько дней его все же вызвали к заместителю по политчасти. Наконец-то дело принимает привычный законный оборот! Пожалуй, и о сиротстве упомянуть не помешает: на пожилых людей это, говорят, действует.
Войдя в землянку Шестакова, Крючков бодро доложил о своем прибытии. Остановился у двери, руки по швам. Старший лейтенант сидел на топчане, положив руку на край стола. Свет из оконца падал на эту руку, припухлую, с выступавшими узловатыми венами. На столе чистый лист бумаги, ручка, пузырек с чернилами. От этих письменных принадлежностей Крючкову стало не по себе. Мысленно он решил, что на этот раз, пожалуй, не миновать гауптвахты. А может, что и похуже.
— Что ж, Аркадий, садись к столу. Поговорим, познакомимся поближе, — сказал Шестаков.
От тихого голоса замполита, оттого, что его назвали по имени, Крючков оробел по-настоящему. Этого с ним давно не бывало. Покосившись на лист бумаги, он проговорил нетвердо:
— Спасибо, товарищ старший лейтенант. Я уж тут постою.
— Вот тебе раз! — живо воскликнул Шестаков. — Да кто же это от порога знакомится?
Вокруг глаз замполита резче обозначились морщинки, от этого широкоскулое лицо его вроде бы подобрело. И движение руки мягкое — Шестаков провел по волосам, реденьким, едва поднявшимся после стрижки наголо.
«Мягко стелет», — подумал Крючков и после повторного приглашения сел к столу, на край самодельной табуретки.
Шестаков положил другую руку на стол, сказал:
— Вот что, Аркадий. За эти дни мне удалось кое с кем поговорить о тебе. Ничего, что я с тобой на «ты»? Ничего? Ну, так вот, скажу прямо: только командир взвода твой, видимо, тебя уважает. А другие люди говорят о тебе плохо. Почему это, а?
— Не знаю, — Крючков насупился. — На живых не угодишь. — И вот уже красивое лицо заморожено, взгляд дерзкий, верхняя губа с пробившимися усиками скривилась в усмешке. Он сказал: — Видно, с детства не обучили меня нравиться. А теперь поздно.
Пальцы рук у Шестакова пошевелились. Он вздохнул, проговорил тихо:
— Ты, Аркадий, не о том. Я имел в виду твои поступки, твою службу. Ну, если не хочешь об этом — не надо. Тогда к тебе последняя просьба: напиши автобиографию. Можешь снять шапку, раздеться. Пиши подробней, бумаги еще дам.
Крючков вспомнил, как замполит в ту ночь, в маслогрейке, упомянул о штрафном, подумал со злостью: «Раздеться, снять шапку… По имени величает, на „ты“ разрешения спросил, иезуит! Этот, видно, проглотит!»
Ни шапки, ни шинели Крючков не снял. Окунув перо в пузырек, размашисто застрочил по бумаге. Писал — почти не думал, припоминал много раз писанное. Ни разу не оглянувшись на Шестакова, Крючков все же знал, что замполит сидит на топчане и просматривает какие-то бумажки, которые достает из полевой сумки.
Через четверть часа автобиография была готова. Крючков положил ручку на край стола, спросил:
— Разрешите идти?
— Посидим. Прочитаем.
Шестаков взял лист, стал читать. Часть про себя, часть вслух:
— «После десятилетки хотел поступить в цирк дрессировщиком». «Год учился в финансово-экономическом. Со второго курса ушел добровольцем на войну с Финляндией… Имел орден Красной Звезды».
