Однако второй этап обернулся долгой, трудной и одинокой дорогой. Была и более серьезная проблема: на сцене я не чувствовал себя свободно. Такой очень зажатый, протестантско-католический комик. Даже с марихуаной, которую я курил каждый день, я так и остался на уровне клуба «Плейбой» в том же галстуке, с теми же шуточками про Барта Старра в дурацкой рекламе «Ваиталиса»[128] и про то, как он умеет бросать мяч и хватать за задницу. Я знал, что есть мир грубого циничного стеба, и прекрасно понимал, что так и не стал его частью, но это не отменяло того факта, что я был его живым представителем.
Как бы комфортно я ни ощущал себя в Гринвич-Виллидж среди аутсайдеров, левых либералов и марихуанщиков, тусовавшихся в «Оу гоу гоу», это было не то. Если я начну уверять, что мне нравилось делать рискованные заявления, изобличать, брать на себя роль социального критика (отмечу, что Гринвич-Виллидж был вполне подходящим местом, и публика тут подбиралась подготовленная), это будет полная туфта. Если я о чем-то и мечтал, то о своем шоу.
Или, точнее, о хорошем пяти-шестиминутном номере, который открыл бы мне дорогу на телевидение.
И вот он появился. Назывался он «Сержант-индеец». Спасибо всем тем вестернам, которые я пересмотрел в детстве. В армии США, в рядах первопроходцев или среди ковбоев всегда был такой видавший виды, закаленный в боях сержант или погонщик, который поднимал боевой дух перед решающим сражением. Вот и у индейцев мог быть свой старшина с таким же амплуа. Моего сержанта-индейца я подсмотрел среди потрепанных жизнью ирландцев из Верхнего Вест-Сайда…
