Бренда привыкла повсюду со мной ездить, делать все вместе со мной и для меня. А теперь у меня был менеджер, были агенты и помощники, которые занимались организацией выступлений, бронированием и финансами. Они заняли ее место. Позже она как-то призналась, что в 1967 году был момент, когда она не смогла поставить свою подпись. Просто не смогла написать слова «Бренда Карлин». Она теряла свою личность. И пила.
Пока я разъезжал или просиживал целыми днями в какой-нибудь долбаной телестудии, ей приходилось быть для Келли и матерью, и отцом. Потом я появлялся дома с кучей подарков: «Папочка дома! Готова играть?» А Бренда оказывалась в роли домашнего тирана, того, кто говорит «нет». Пора спать. Пора в школу. Она ненавидела эту роль. Поэтому пила.
Я не помню, когда привычка Бренды выпивать превратилась в нечто большее, чем просто привычка. Но помню, что мы начали ругаться. Она говорила, что чувствует себя мебелью, что я прохожу мимо нее, как будто ее не существует. Я не понимал, о чем она. Просто проглатывал это. Сначала нужно осознать свои чувства, а уж потом можно отрицать их или вытеснять. Было много ситуаций, когда я в силу разных причин не понимал, что со мной происходит. Мне казалось невероятным, что есть люди, которые умеют раскладывать все по полочкам.
Мы замечали за Келли некоторые странности. Иногда по утрам она спала на полу, а не в своей кровати. Для нас оставалось загадкой, в чем дело. А еще Келли не хотела видеть меня по телевизору. Она опускала глаза, чтобы не смотреть на экран. Почему-то для нее это было невыносимо. Причин мы не понимали.
Между мной и Брендой существовала особая связь, и нам не нужно было уговаривать себя: «Ради ребенка мы всё выдержим, у нас всё получится». Мы чувствовали себя одним целым. И никуда нам было от этого не деться, что бы с нами ни происходило. Когда все как-то утихомиривалось, нам по-прежнему было очень хорошо. На трезвую голову, что случалось, как правило, по утрам, она вела себя вполне адекватно. Обещала мне: «О, я приду посмотреть». И все это были только цветочки. Я бесконечно курил траву. Она пила, чтобы не отставать, и не мне было обвинять ее в этом.
Вот такой расклад: успешная молодая пара, куча денег, красивый дом в Беверли-Хиллз. Травы сколько хочешь. Море алкоголя. И прекрасная дочь, которая не может смотреть на то, чем занимается и чем зарабатывает ее отец.
Я всегда говорил, что у Келли старая душа. Может быть, уже тогда, четырех лет от роду, ей хватило мудрости почувствовать, что моя беговая дорожка ведет в никуда. И я понятия не имею, как с нее соскочить.
5 июня 1968 года мы выступали с Ланой Кантрелл[154] в клубе «Бимбо 365» в Сан-Франциско, когда в начале первого ночи в отеле «Амбассадор» в центре Лос-Анджелеса был смертельно ранен Роберт Кеннеди. Я сразу сказал, что второе шоу отменяется. Они – кто бы это ни был, полагаю, дирекция «Бимбо 365» – настаивали, чтобы я выступил. Ни за что. Более того, просидев всю ночь перед телевизором, я решил, что и на следующий вечер на сцену не выйду. К черту «Бимбо 365».
Потом были столкновения с полицией во время съезда Демократической партии в Чикаго, и люди радикально, как никогда раньше, разделились на два лагеря. Я не стал исключением.
Любопытно, но я не помню, чтобы раньше так уж сильно реагировал на какие-то глобальные события. В глубине души я словно всегда знаю, что именно должно произойти. Иногда, конечно, меня удивляет наше время, ситуация, в которой мы оказались, расклад сил, сами люди. «Странно» – слово, которое чаще всего приходит в голову. «Охренеть как странно». Странно, но не неожиданно.
События 1968 года не вызывали во мне яростного негодования. Апрельское убийство доктора Кинга[155] было удручающе предсказуемо. Возникло тягостное чувство: погибает что-то очень хорошее, уничтожаемое самым банальным образом. Побеждал истеблишмент – с его войной, убийцами и тайным правительством. И я был не столько разозлен, сколько расстроен и подавлен этим.
Я отношусь к тому типу людей – наверное, причина в том, что в моих жилах течет как кровь ирландцев-нищебродов, так и голубая кровь нации, – которые готовы сами меняться, но не инициировать перемены вовне. Я никогда не умел мгновенно принимать судьбоносные решения. Я открыт для перемен, но мне нужно, чтобы все шло естественно, органично и своим чередом.
Я не уставал повторять, что в природе все происходит очень и очень медленно. О’кей, а как же вулканы? Ну, извержение только выглядит мгновенной кульминацией, а на самом деле это результат длительного процесса, много лет протекавшего под землей. Что-то в этом роде произошло и со мной, когда после долгих лет тихий вулкан наконец взорвался, и не раз.
