— Ты такой грязный, — лился ее низкий, охрипший щебет, при звуках которого смеяться хотелось сильнее, — у тебя поседели виски. А борода нет. Она ужасна. Надо подровнять.
— Ты похудела. Давно болеешь?
— Недели нет. Арья тоже подхватила ангину и вообще говорить не может…
— …облегчение слышать…
Но это произносилось вслух. Он не мог заставить себя спросить, а Санса и подавно не заговорила бы об этом.
О том, что целую Зиму они просто выживали, не надеясь больше увидеться.
О том, что все закончилось, и это начало новой жизни, и все в их руках — и все можно теперь писать с чистого листа.
О том, что только что, минуты назад, ей впервые было с Сандором хорошо.
…
Новое утро.
Утро в дороге. Сансу призывают ко двору, и кто, как не бессменный телохранитель, должен сопроводить ее?
Сандор улыбается. Веки тяжелые, тело приятно ноет после ночи, полной страсти, но совсем лишенной сна. Нужно просыпаться. Нужно будить ее.
— Санса, — имя в пересохшем рту слаще вина и деликатесов; ни в том, ни в другом он не нуждается так, как в ней рядом, — спишь?
— Не буди, — ответно раздается сонный, счастливый голос, — или буди… по-другому.
— Какая испорченная леди.
— Какой нахальный Пёс.
Санса еще стеснятся иногда, как и он сам. Случаются эти мгновения, когда никто из них не знает, как себя вести, даже наедине. Как в это утро.
— Ты бледная, Пташка. Это…
— Да. Это время скоро… похоже, сегодня, — она не любит произносить «лунная кровь», она не любит этот период, и всегда чувствует себя неважно в первые три дня. Сандор тоже — потому что это единственные три дня в месяце, когда между ними появляется отчуждение. И молчание.
— Я хочу детей, Сандор, — вдруг прозвучало с ее половины кровати, и он вздрогнул, лихорадочно пытаясь подсчитать, прикинуть… пока не связал только что услышанное с ее состоянием.
— Ты поэтому расстроена?
— Нет, — Санса легла на бок, провела пальцем по его смуглой руке до локтя, — просто… мне всегда казалось… неважно.
— Да ладно, говори.
— Это неприлично, но… — он нарочно прижал под одеялом ее руку к своему паху, и Пташка хихикнула, кусая губы, — Сандор!
— Продолжай, там что-то о приличиях было…
— Мне хочется тебя удивить, — выпалила она, приближаясь к его лицу с аккуратным поцелуем в лоб, — мне хочется, чтобы ты чего-то не знал обо мне… или делал вид, что не знаешь, но так, чтобы я не догадалась.
— И?
— Я хочу, чтобы ты радовался, когда это произойдет, — прошептала Санса, приникая к его груди и нежась в его руках, — когда придет время. Я хочу, чтобы ты был счастлив.
«Я счастлив. Очень». Но Сандор не смог заставить себя произнести эти слова тогда.
…
Он открыл глаза. Каменный мешок, в котором он оказался, был знаком до каждого кирпичика.
Годы Клиган провел в Красном Замке, и незримая цепь громыхала вслед за его доспехами по длинным коридорам. Годы, наполненные многими печальными и радостными событиями. Многими откровениями.
Нужно переставать быть наивным. Возможно, львица запустила бы когти глубже, принадлежи он к родственному ей клану — каким-нибудь Драным Кошкам или что-то в этом роде. Но, пока рядом были Львы, Пёс оставался настороже. И что в итоге?
Попался, попался! Уронил щит, ослаб — и поддался волчице, которая и играть-то как следует не умела, не то что охотиться. Но избрала безупречно верную тактику. Убирать врагов по одному, осторожно. Стравливать противников без прямого убеждения. Львица была другой. Львица верила в себя слишком сильно.
Львица угрожала, шантажировала, злила, раздражала. Рычала на всех, кто мог посягнуть на ее собственность и ее территорию. И Пёс бежал, как только возможность представилась. А что волчица? Один взгляд в его сторону — и Пёс валялся кверху брюхом.
— Слышишь, Пташка? — зарычал Пёс, приникая лбом к тяжелой двери, — давно ты эту херню замышляла, скажи мне? С самого начала, пока была со мной, или потом тебе это пришло в голову…
Тишина. Она страшнее всего. Тишина — это не ее старательно удерживаемая маска, не любезности и ужимки, не стишочки и песенки. Тишина — это отсутствие даже желания с ним говорить.
— Что ты думала, завалить Цареубийцу ножиком? Дура, он пережил Зиму, с одной-то рукой! Ты могла придумать что-нибудь… я не знаю… сказала бы мне, что ли, — он привалился спиной к двери, бессильно уронил руки на пол.
Сильные, умелые руки убийцы, которые и в этом качестве не пригодились ей. Пусть бы она лгала, оправдывалась, плакала, в конце концов. Пусть бы утешала ложными надеждами и лживыми обещаниями будущего. Как она рисовала их, несколькими фразами умудряясь превратить Зиму в Лето для Сандора! Нарочно ли придумывала эти свои «мечты»? Как вытянула из-под его брони и толстой шкуры все простецкие мечты о конуре, щенках и доброй суке рядом, когда всю жизнь он прятал их так глубоко, что и сам не мог найти?
— Я пьян, — сформулировал он тяжелым языком начало новой мысли, — ты ненавидишь, когда я пьян. Я тоже. Ненавижу. Ненавижу, когда тебе во мне что-то не нравится. А списочек-то немал.
И снова тянет облаять ее, яростно и гневно:
