— Джейми, — наконец говорит он. Его голос мягкий, но внутри — что-то хрупкое. — Что это? Тонкая нота уязвимости. Тень скользит по его глазам, когда он добавляет:
— Я не Купер.
Боль пронзает грудь. Он думает, что поэтому я здесь. И как я могу его винить, если сам не дал ни единого повода думать иначе?
Сейдж была права. Я сделаю ему только больно. Возможно, уже сделал.
— Я знаю, — отвечаю я тихо, отпуская его.
Он смотрит на меня секунду, может, две — и отходит на кухню. Я остаюсь на другой стороне стойки, позволяя ей быть границей между нами.
Кайден двигается с удивительной грацией, достаёт кружки, включает чайник.
— Хочешь чего-нибудь? — спрашивает, не оборачиваясь. Он кладёт чайный пакетик в одну из кружек и замирает в ожидании. Воздух между нами тяжёлый, почти звенит. Я провожу рукой по волосам, просто чтобы занять себя хоть чем-то.
— Да… Эм. Чай. Спасибо.
Когда чай готов, он ставит мою кружку ближе ко мне и отпивает из своей, взгляд по-прежнему опущен.
— Когда умер Купер, — начинаю я, зная, что эта часть никогда не станет легче. — Я винил тебя.
Я жду, что он поднимет глаза, но он не делает этого. Вместо этого я смотрю на его непослушные, чуть влажные чёрные кудри, пока он сосредоточенно изучает содержимое своей кружки.
— Я обвинил тебя. Сказал кучу херни, которую ты не заслуживал. По правде говоря, я был так зол… на всё. На то, что мы вообще оказались на той вечеринке. Я прокручивал ту ночь снова и снова — как пластинку, заевшую в самом болезненном месте. Дни напролёт, после похорон. Что если бы мы не поехали? Что если бы я не ударил того парня? Что если бы за рулём был ты, а не Купер? Что если бы я не пил? Так много «что если», что меня тошнит от одной только мысли о них.
Голубые глаза Кайдена медленно поднимаются ко мне. В них — боль, печаль… И я не могу не задуматься: видит ли он то же самое во мне?
Он ничего не говорит. Просто смотрит, прикусив нижнюю губу.
— Я звонил тебе после похорон. Приходил к тебе на работу. Мне нужно было, чтобы ты знал… Что я сожалею. О том, что наговорил. О том, что когда-то — пусть и в слепой ярости — хотел, чтобы это был ты, а не он. О том, что первым делом обвинил именно тебя.
Я обхожу стойку. Оказываюсь рядом.
Кайден опускается чуть вперёд, упирается лбом в столешницу. Его спина выгибается, пальцы зарываются в волосы.
— Когда-то моя мама нашла меня в самом ужасном состоянии. Больного. Слабого. Полностью сломанного. Она злилась из-за того, как я повёл себя на похоронах… но всё равно дала мне время. Позволила горевать. А потом — сказала одну вещь, которую я до сих пор не могу забыть. Ты хочешь знать, что именно?
Он кивает. Почти незаметно, но я вижу.
— Она сказала, что всё это — неважно. Ни одно из “что, если” не имеет значения. Потому что мы не можем откатить время назад. Не можем переделать то, что уже случилось. В ту ночь Купер сел за руль. Он отвёл взгляд от дороги. А водитель грузовика уснул. Вот и всё. Холодные, жёсткие, неизменные факты. Никто не виноват.
Его дыхание становится резким, рваным. Я кладу ладонь ему на спину — и чувствую, как он дрожит под моим прикосновением.
— Я собираюсь уйти. Потому что знаю, что это то, чего ты хочешь. Но… когда я рядом с тобой — я не думаю о Купере. То, что случилось прошлой ночью, было потому, что я… хотел тебя.
Я тихо усмехаюсь, выдох смягчает слова:
— Я сам не понимаю, как мы к этому пришли. Я не знаю, что с этим делать. Но я не жалею. Ни секунды. Жалею только о том, если вдруг сделал тебе больно.
Я глубоко вдыхаю и провожу пальцами по его волосам. Он поднимает голову. Его глаза влажные, щёки залиты румянцем, словно он вот-вот сломается.
— Хотел бы я знать, почему ты тогда ушёл, — говорю я. — Но я хочу, чтобы ты знал: я хочу, чтобы ты вернулся. Мы так и не успели стать семьёй… И, может, уже не успеем. Но если тебе когда-нибудь понадобится друг — я бы хотел быть им. Для тебя.
Я наклоняюсь и оставляю лёгкий, нежный поцелуй на его щеке — там, где блестит слеза.
— Прощай, Кайден, — шепчу я.
Он встаёт. Его взгляд находит мой.
Я касаюсь его груди, чуть выше сердца — там, где ткань моей толстовки становится продолжением его тела.
— Оставь себе, — говорю. — Во всяком случае, на тебе она смотрится лучше.
Я уже у двери, когда он, наконец, говорит:
— Я не заслуживал быть частью твоей семьи.
Он шмыгает носом, голос срывается, и я сжимаю кулаки, чтобы не кинуться к нему, не заключить в объятия.
— Вот почему я ушёл. Ты. Дункан. Твоя мама. Купер. Вы были семьёй. А я… Я никогда не хотел быть частью этого. Как я мог вдруг занять чьё-то место, только потому что он умер?
Его взгляд вцепляется в меня, умоляя понять.
Но, чёрт, я не понимаю.
— Мы пытались, Кайден. Мы так старались. Купер особенно. Ты был тем, кто оттолкнул нас. Даже когда Купер был тем, кто всё время тебя тянул.
Я делаю паузу. Стараюсь говорить ровно, но голос всё равно дрожит. Слишком много боли в этих словах, слишком много того, что я так долго держал в себе.
— Ты мог остаться. Мог дать нам шанс. Ты мог хотя бы давать ему шанс, все те разы, когда он тебя просил. Но, похоже, ты списал нас задолго до того, как он умер.