В этом была она вся. Шумная, грубоватая и совершенно не боящаяся никого и ничего. К нему она обращалась «любовь моя». Обе руки в татуировках, морщины курильщика на губах, леопардовые легинсы, трое сыновей-подростков от разных отцов. Но при всем этом она была умной и сильной. До того, как выучиться на дефектолога, она была соцработником. Эндрю подозревал, что Оливия ее немного побаивалась. Иногда столь сильное различие между ними тревожило, словно само ее присутствие в этом мире способно полностью уничтожить его. Но все же в тот вечер он немного задержался во время обычного обхода детей перед сном. Адам уже спал, свернувшись плотным калачиком. Эндрю обычно поправлял ему одеяло и иногда волосы, хотя Адам иногда отдергивал голову во сне, что-то бормоча под нос. Как и каждый вечер, он толкнул открытую дверь в комнату Кирсти и увидел, что девочка не спит. Она принимала множество лекарств, которые помогали ей засыпать и просыпаться, предотвращали припадки, регулировали пищеварение и кровообращение. Оливия с помощью мобильника выводила на стену проекцию цветастых морских существ, которая сопровождалась тихой детской мелодией. Глаза девочки, казалось, вовсе не следили за ней, просто уставившись в пустоту. Узоры света и тени на ее радужках. Было неясно, многое ли она способна увидеть даже после операций на глазах, а еще на ушах, бедрах и сердце. Каких же усилий требовало поддержание жизни в этом крошечном тельце!
– Кирсти, – произнес он тихим голосом.
Она не повернулась на голос. Она не знала своего имени. Или знала?
– Это я – твой отец. Папа.
На этом слове он поперхнулся и вдруг искренне разозлился на Оливию. Он давно потерял надежду на самое простое – что дочь когда-нибудь узнает его, посмотрит на него, назовет его папой. Как она смела снова дать ему эту опасную надежду?!
– Готов?
– Почти. Осталось только запонки найти.
– В шкатулке в тумбочке.
Оливия вошла в его комнату, которая так и оставалась только его комнатой, раз она ни разу здесь не ночевала, и открыла нужный ящик. Ее движения были изящными и уверенными, и она мгновенно нашла нужную ему вещь. Его раздражало то, насколько он зависит от нее. Она даже без просьбы с его стороны подошла к нему, помогла застегнуть запонки и улыбнулась.
– Знаешь, все будет в порядке. Не беспокойся.
– Я и не беспокоюсь.
Хотя на самом деле он беспокоился.
– Это так волнительно. Но, понимаешь, большие мероприятия…
Они всегда его тревожили, и в действительности он очень нервничал, думая, что будет, если никто не придет или, наоборот, придет слишком много людей и будет тесно, не всем хватит вина. Он просил приглашенных подтвердить участие, но, похоже, никто моложе сорока больше не понимал, зачем это вообще нужно. В животе урчало, в груди жгло, словно вместо сердца был огненный шар. Оливия и об этом подумала.
– На всякий случай у меня в сумочке есть средство от изжоги. Поезд через пятнадцать минут.
– Знаю. Послушай, я спущусь через минуту.
– Хорошо.
Она развернулась, и он запоздало понял, что нужно было сделать ей комплимент по поводу платья с цветочным узором, макияжа и волос, которым она каким-то образом умудрилась придать еще больше блеска.
– Кстати, ты очень здорово выглядишь.
– Ты тоже.
Она вернулась, положила ладонь на узел его галстука. Он затаил дыхание. Они так редко касались друг друга за те пятнадцать лет, что прожили под одной крышей.
– Знаешь, я тобой очень горжусь.
И она вышла, оставив за собой аромат духов, неуловимый как сон. Эндрю посмотрелся в зеркало – меньше волос и больше морщин, чем он рассчитывал для выхода первой книги, в костюме и при галстуке. Не слишком ли формально? Господи, он понятия не имел. Ребята из его группы по писательскому мастерству вечно носили рваные джинсы и протертые джемперы и натягивали вязаные шапочки на немытые головы. Они, пожалуй, подняли бы его на смех.
Оливия вернулась уже одетая и протянула Эндрю его плащ.
– Идем, великий писатель.
