Год назад, приехав в Америку, Кейт обнаружила, что совершенно отвыкла от вкуса одиночества, и в ужасе и отчаянии пыталась залить его алкоголем. Конор ничего ей не обещал, но он дал ей возможность бежать. После той второй встречи в аэропорту уже и речи не было о том, чтобы выбросить и забыть его визитку. Она написала ему по электронной почте, потом еще, и вот – эмоциональные раскаты супружеской неверности вернулись с головокружительной легкостью. Они никогда не обсуждали свою жизнь в деталях, поэтому ее поразило, когда в их пятую или шестую встречу в гостиничном баре, поднеся к губам стакан с бурбоном, она услышала:
– Я видел тебя по телевизору.
– Да?
– В передаче о правах инвалидов.
Конор смотрел на нее. Он обладал способностью оставаться совершенно неподвижным, не теребя в руках подставку из-под пива или стакан. Ему не нужен был реквизит.
– У тебя умерла подруга.
– Да. Эйми. Убила себя и сына-инвалида.
– А твоя дочь – такая же?
Этого она ему еще не говорила.
– Она намного младше. Но, думаю, это и добило Эйми – то, что ребенок никогда не повзрослеет.
Он не сказал «сочувствую» или «понимаю», не попытался убедить ее, что все наладится, и она была ему за это благодарна. С Конором она всегда была ответственна за собственные чувства. Она приносила их с собой и уносила после встречи, словно ношеное белье.
– Ты сама не подумывала поступить так же? – словно невзначай спросил он.
– Да, – она вспомнила о тайном запасе таблеток в шкафчике. – Но я бы не стала.
Только не после той катастрофы, что случилась с Эйми. Чувство вины терзало ее, даже злость из-за того, что подруга поступила так вместо того, чтобы обратиться за помощью. Из-за того, что Кейт ничего не поняла, пока не стало слишком поздно.
– Ты несчастлива. В своей жизни.
– Нет, конечно.
Если бы она была счастлива, стала бы сейчас сидеть с человеком, которого едва знала?
– А твои дети? Ты их любишь?
– А у меня есть выбор? – нахмурилась она. – Я ведь их мать.
– Выбор есть всегда. Ты выбрала стать матерью. Выбери не быть ею.
На мгновение растущий ужас помешал ей понять, что он имел в виду.
Он сделал глоток бурбона.
– Поступи как мужчина. Уйди.
Это было настолько нелепо, что она разозлилась.
– Нельзя просто так бросить детей. Кто будет за ними ухаживать?
– Твой муж. Твоя семья. Послушай, если так дальше пойдет, если ты останешься жить такой жизнью, ты тоже умрешь. Или, во всяком случае, часть тебя. Если выбор таков, то уходи и живи.
Она понятия не имела, что на это ответить.
– Люди меня возненавидят.
– Ну и пусть. Думаешь, ты была им хорошей матерью, Кейт? Ты ведь их не любишь.
И вот этот момент настал. Пять лет Кейт искала ключ, открывающий клетку, в которой она томилась. И Конор вручил его ей, и теперь этот ключ лежал на столе между ними: ты все равно ужасная мать.
На секунду она застыла, слишком охваченная раскаянием, чтобы даже плакать.
– Я их не люблю.
Она не умела любить ни сына, ни дочь, не умела чувствовать ту пульсирующую живую тягу, то отчаянное желание быть рядом с ними, ту гордость или радость, или каким бы ни было то чувство, которое люди зовут любовью.
Конор пожал плечами, словно читая ее мысли.
– Тебе не придется любить меня. Никогда.
– То есть…
– Как можно любить кого-то просто потому, что должен?
– Я не могу, – прошептала она.
Они смотрели друг на друга через стеклянный стол. В пламени свечи дрожали сотни их отражений – мужчина и женщина, уходящие в вечность. Кейт подбирала слова очень осторожно.
– Но это непросто. Я не работаю. Нужно думать о деньгах и…
Конор поцокал языком, словно разочарованный ее прямолинейностью.
– Хочешь узнать мои условия? Хороший вопрос. Мне нравится, что ты его задала. Деньги есть у меня. И я хочу тебя прямо сейчас и, скорее всего, это надолго. Если ты решишься, то можешь поехать со мной в Лос-Анджелес на следующей неделе. Можешь жить в моем доме, пока нас обоих это устраивает. Но ты свободна. Ты не обязана любить меня или даже спать со мной, хотя мне кажется, что ты этого хочешь. Ты не обязана ничего мне обещать. Могут быть другие люди.
– Но я не могу…
Да, она иногда думала о том, чтобы уйти, но снять квартиру где-нибудь неподалеку и каждый день видеться с детьми. Альтернатива была просто немыслима, а тут он предлагает просто сбежать. Уйти и не возвращаться.
Он поднял руку.
– «Не могу» – это не ответ. Ты можешь, пока жива. Ты можешь изменить свою жизнь. Если бы я не верил в это, то до сих пор оставался бы в Дублине или, еще скорее, сдох бы или сторчался.
Он намекал на свое детство – один из восьмерых детей, выросших в условиях недостатка денег и избытка спиртного. Ей этого было достаточно, чтобы ощутить весь ужас.
– Я…
– Я не говорю, что это просто. Но, господи! Кейт… Свобода! Ты даже не представляешь.
Он встал и бросил на стол купюру в двадцать фунтов.
– На следующей неделе я оставлю для тебя билет на стойке. Решай сама.
