Похоже, он действительно хотел, чтобы она помылась, и Кейт отправилась в гостевую комнату, чистую и безликую, позволив дорогим средствам из полупрозрачных пузырьков смыть грязь и запахи с кожи и волос. Вспомнив откровение, настигшее ее в самолете, она отыскала ножницы и подстригла ногти и волосы на лобке, оставив неопрятный ручеек в стерильной душевой кабинке. Мысленно она начала составлять список: маникюр, депиляция, стоматолог, парикмахер. Это было проще и понятнее, чем такие вещи, как работа, жизнь, развод… Изменить и очистить тело можно было всегда. Изменить себя было не так-то просто. В чемодане у нее почти ничего не было, но сарафан должен был подойти. Он был розовый, усеянный цветами, и застегнулся не сразу, а по длине больше подходил мамочке из Бишопсдина, чем жительнице Лос-Анджелеса, но нужно же было с чего-то начинать. «Готово, – сказала она красноглазому отражению. – Готово, и самое трудное позади. Дальше будет легче». Она похудеет, загорит, оденется более стильно. Это она сможет, а вот стать хорошей женой и матерью было выше ее сил.
Конор сидел с открытой дверью в своем кабинете – душной комнате, заставленной самым современным компьютерным оборудованием. Ее ноги бесшумно ступали по ковру. Он поднял голову, но ничего не сказал.
– Мы можем поговорить? – спросила она, сама того не подозревая произнеся девиз Америки девяностых.
– Ты устала? Я взял себе за правило не разговаривать в усталом виде.
– Все в порядке. Выспалась в самолете.
Еще одна ложь. Неужели и эти новые отношения, какими бы они ни были, тоже будут основаны на неправде?
– Я просто хочу знать – на каких основаниях я здесь, если это вообще имеет смысл.
– Я пригласил тебя.
Это был один из первых уроков – Конор всегда отвечал исключительно на заданный вопрос.
– Ты что-нибудь обо мне знаешь? Мне тридцать пять. У меня двое детей. Девочка – инвалид, и мне приходилось заботиться о ней круглосуточно, чтобы она не умерла. Года три назад я поняла, что не люблю мужа и, возможно, никогда не любила. У меня был любовник. Вот такая я, – она неловко перебирала пальцами, потом сняла сарафан через голову. – У меня буквально ничего нет, Конор. Была карьера, был мозг, было красивое тело, но ничего этого больше нет – только двое детей и муж. Да и тех теперь нет, потому что я от них ушла. Я что-то вроде… покупки в интернете. Так зачем ты попросил меня приехать?
Он посмотрел на нее с интересом, но без тепла.
– Я хотел посмотреть, что ты станешь делать. Мне показалось, что ты стоишь на краю утеса и можешь прыгнуть.
– Так и прыгнула.
Воздух начал холодить кожу, живот со шрамами и отвисшей кожей, и она обхватила себя руками, прикрывая грудь. Она поняла, что никогда не сможет окончательно избавиться от детей, потому что они оставались с ней – отметины от их губ и тел, появившихся из нее.
– И это единственная причина?
Он открыл рот, снова закрыл его.
– Моя мать. Она… В общем, она так и не смогла сбежать.
– А…
Она ощутила, что внутри него кроется целый мир, бесконечность историй, которые он ей расскажет или, возможно, не расскажет никогда.
– К тому же ты… Кейт, ты очень красива. И умна. И печальна. Я хотел тебя. Я хочу тебя.
Он произнес это чуть отстраненно. Он расстегнул рубашку и сбросил ее, обнажая ровные линии мускулов и жилы на руках. Потом расстегнул брюки и сложил их. Она подумала, словно о любовнике, об Эндрю, который всегда, казалось, искренне удивлялся тому, что в доме есть корзина для грязного белья, поэтому оставлял носки валяться там, где они упали. Когда она подошла к Конору, тот протянул руку и пальцем отбросил мокрую прядь волос на ее голое плечо.
– Ты уверена? Я не особенно ласков.
Вспомнив катастрофу с Дэвидом, Кейт вдруг перепугалась. Первый раз с другим человеком – это всегда словно одновременно участвуешь в соревнованиях по гимнастике и судишь их. Ее тело настаивало, что время сошло с ума, что за окном должна быть ночь. Она была совершенно измотана. Она положила ладони на его плечи, вдыхая его запах – горький лимон и мускус.
– Ласки мне уже хватило на всю оставшуюся жизнь, – сказала она. – Давай.
Это было год назад. Иммиграционные вопросы были улажены связями продюсерской компании Конора и большими деньгами, а она просто подчинилась ходу событий, заполняла анкеты и подписывала бумаги. Она не работала, не зная, с чего начать в новой стране, кому написать или позвонить. Она жила в его доме и понимала, что для того, чтобы оставаться там, требовалась ежедневная работа над собственным телом, мозгом. Она ощущала что-то вроде ужаса перед неудачей, понимая, что ей не на что опереться, что у нее здесь нет репутации. Ей не простят ни малейшей ошибки. В то время она почти скучала по крепким узам брака, связанным годами труда бок о бок. Брак был длинной книгой, закончить которую у нее не хватило терпения, и теперь она оказалась в короткой форме.
