Но в тот последний год Алла Евгеньевна была на подъеме сил. Она излучала, как атомная электростанция, бешеные волны энергии. Прежде чем закатиться за горизонт, Алла Евгеньевна интуитивно старалась прорасти своей болезненной верой в подрастающем поколении. Что поделать, человек так устроен, что не очень-то любит умирать окончательно. Отсюда все эти бесконечные плевки во вселенную в виде детей и произведений искусства.
– Алла Евгеньевна, а как умирал Бог? – высунулся новенький, залетевший вдруг в одиннадцатый класс, Вадим Неустроев. – Вот я слышал, что Его на кресте распяли, но сильно не вдавался, а зря – тема очень интересная.
– Вадик, – обрадовалась учительница, – приходи после уроков, я тебе все-все расскажу.
– Мне все не нужно, мне бы только про смерть. А что вы думаете о стадиях умирания по Кюблер-Росс? – уцепился Неустроев, но его перебил звонок.
На «стадиях умирания» Аня посмотрела на Вадика и, кажется, первый раз увидела его по-настоящему. До этого Неустроев был каким-то обтекаемым предметом, молча сидевшим с ней за одной партой. И знала Аня про него совсем бесполезное. Что приехал Вадим из придаточного Кирово-Чепецка в холеный Киров – город без всяких там лишних уничижительных приставок. Приехал восходить и процветать под опекой тут же прижившегося отца-разведенки. Про мать, оставшуюся в области, Вадим не распространялся совсем, про отца односложно: водитель. Аня к соседу с расспросами не приставала: кому вообще в подростковом возрасте хочется говорить про семью? В семнадцать про родителей железобетонно молчишь сам, и другие молчат тоже.
Вадим молчал больше остальных, но, заговорив, уже не смог остановиться. Его прорвало хронически и навсегда, как прорывает трубу в подвале хрущевки. С тех пор не проходило и дня, чтобы Вадик не ввернул что-нибудь вызывающее про смерть, про ее малоизученность и про ее важность. Неустроева быстро наградили кличкой Смотритель, имея в виду его любовную связь с кладбищем. Первой не выдержала учительница литературы – нежная Валентина Владимировна.
– Лев Толстой и смерть – это же такой материал, с ума сойти! – задвигал Вадик. – Вы знаете, как удивительно раскрыл процесс умирания Толстой в «Смерти Ивана Ильича»? Но ничего этого нет в школьной программе! Нас защищают от смерти всеми способами, но разве это не смешно с учетом того, что все же не умереть у нас не получится?
– Нет, я больше так не могу! Это все ненормально! Ты, Неустроев, ненормальный. Я вызываю твою мать к директору.
– Мать не придет, – спокойно констатировал Вадим. – Она специально в области осталась, чтобы больше не приходить к директору.
Так выяснилась истинная причина Вадичкиной депортации в Киров. Мать устала переводить сына из школы в школу, да и школы в Кирово-Чепецке закончились. В новом классе все повторялось: Вадим приставал к детям с расспросами о смерти бабушек и дедушек, приносил на уроки фотографии с похорон родственников, рисовал в тетрадях гробы. После школы он искал дохлых птенцов и мышей и с почестями провожал их в последний путь. Одни дети Вадика боялись, другие помогали с выкапыванием могилок.
Первая жалоба от родителей обычно прилетала через неделю, через месяц уже весь класс писал петицию. Неустроева называли социально опасным, требовали проверки у психиатра. Слухи по периферийному Кирово-Чепецку расползались, как муравьи по сладкому пятну. О Вадичкиной матери шушукались в автобусе, на нее поглядывали в продуктовом, а потом и на работе стало душно – у одной из коллег дочь оказалась в смежном с Вадиком классе. Мать не выдержала грызущего спину осуждения, отвела сына на прием. В местной больнице развели руками – случай специфический. С себя ответственность сняли, переложили на прославленную психушку в Ганино. Скатались и туда тоже на 54-м редком автобусе. Окна в наледи, ни черта не видно, только слышно, как колеса утрамбовывают снег и как кондукторша секретничает с водителем:
– Туда-сюда возим этих вырожденцев из дурки. Сегодня выпишут, назавтра опять идут сдаваться. Они же эту жизнь не могают, понимаешь? Они одну психушку свою знают. А мы бензин жжем почем зря, катаемся. Светку вон как жалко: таскается со своим сыном-придурком туда-сюда, туда-сюда, никакой личной жизни бабе нет.
Тут мама Вадика и разрыдалась прямо в воротник дубленки то ли оттого, что ее тоже Светой звали, то ли оттого, что личной жизни у нее также не было, а сын-придурок был.
Из ганинской психиатрической снова вышли без диагноза: ни подо что из МКБ Вадим не подходил.
– Вот если бы он суицидником был – тогда всегда пожалуйста, это мы с радостью, – сообщил человек в белом халате. – Он у вас не буйный, не депрессивный. Одним словом, не наш профиль.