Справка об отсутствии диагноза удовлетворила школу, но не удовлетворила Кирово-Чепецк в целом. Мать приспустила гордость, набрала отцу Вадика в его новую жизнь – дзинь-дзинь из раненого прошлого. Заткнула в себе пробками из-под вина обиды за все измены, за все не-дома-ночи. Расплакалась, размягчилась, а не как обычно – сквозь зубы. Бывший муж оценил, согласился – вези сына, разберемся. Так Неустроев оказался с Аней за одной партой, а с ним и смерть во всех ее формах и проявлениях.
Аня присвоила дню, когда Вадик заговорил, кодовое название «Кюблер-Росс». С этого дня совершенно непонятным образом они начали сближаться, причем ни один из них не делал к этому сближению попыток, все происходило как-то само собой, как будто и вовсе без их участия. Сначала оказалось, что Вадик живет всего на два дома дальше Ани и до школы их ведет общая Чапаева. Вадим мог бы делать вид, что не замечает Аню по дороге в школу (Аня так и делала), но новый одноклассник, наоборот, кивал Ане и пристраивался рядом. Шел флегматично, молча и с какой-то рутиной в неспешной походке, словно они ходят вот так вместе уже не первый день, а то и не первый год, словно они обсудили уже все на свете и немного заскучали, словно все им друг про друга понятно до таких мелочей, что дальше некуда. Первое время Аню бросало в пот от ожидания, что Вадик начнет подступать к ней с вопросами, но этого не случилось. И совсем не потому, что Вадим стеснялся или не мог придумать, что спросить. Наоборот, он как будто знал про Аню все, как если бы ему на нее выдали досье. Он просто шел рядом, потому что это было естественно и ни по чему другому. Недели через две Аня так к этому привыкла, что, идя с Вадимом в школу, ощутила легкую, но хорошую скуку, которая появляется у людей к будничным вещам, составляющим основу жизни.
Так же незаметно и без лишних объяснений Неустроев стал занимать Ане место в столовой и брать сразу два обеда вместо одного. «А смысл стоять два раза в очереди?» Аня все ждала, что Вадим начнет что-то требовать взамен: списать домашку, одолжить денег. Почему-то Аня ждала чего-то такого, но и это не сбылось. Неустроев продолжал брать ей обеды, придерживать двери и провожать до дома, но при этом не допытывался, если Аня пропадала куда-то на целую перемену, и не спрашивал, зачем десять раз писать в тетрадке одно и то же слово. Сам Вадим на переменах читал замусоленные библиотечные книжки, и Аню, в свою очередь, не пугали их названия. Сначала «Человек после смерти», потом «О смерти и умирании», потом «Танатология», потом «Хроники Харона».
Через месяц Аня сама случайно зачиталась книгой, оставленной Вадимом на парте, а когда тот вернулся, по инерции спросила: «Они в итоге поняли, что не так с этим Бермудским треугольником?» В тот же день по дороге домой Вадим увлеченно рассказывал, как неподалеку от столицы Багамских островов раз за разом находили судна с поднятыми флагами, но без экипажа. И снова было ощущение, что они уже давно ведут такие разговоры после школы и в этом нет никакой новости. Как будто уже давно они не просто Аня и Вадик, а Аня-Вадик, и если этим можно кого-то удивить, то только саму Аню. От этого осознания Аня почувствовала острое желание рассказать Вадиму про все то, что творилось не в Бермудском треугольнике, а в ней самой. Вот прямо тут. В этой швами-наружу-пятиэтажке. На последнем этаже. В угловой квартире. Но Аня обещала маме держать язык за зубами.
Чапаева скатывалась под горку, и идти по ней было веселее, чем по прямым улицам, где шаги не пружинили об асфальт, а врезались в него подошвами. По обе стороны торчали серые панельки с наростами балконов. Балконы эти выступали многострадальным хором, и почти слышно было, как все они пели вразнобой: с остеклением и без, деревянно-крашеные и железно-ржавые, пустые и заставленные под самый потолок, близнецово-прокуренные до основания. По этим балконам можно было гадать о жильцах и даже много чего и правда угадывать. С некоторых на Аню смотрели редкие люди, по причине старости или алкоголизма запечатанные дома в разгар рабочего дня. Сейчас разглядеть их было сложнее из-за не опавшей еще листвы.
В сентябре листва держалась крепко и глазела с верхотуры на прохожих своей очумелой желтизной. Странно было видеть город одетым в эту пеструю распашонку. Обычно Киров тонул во всех производных серого: серые памятники, серые здания, серый асфальт. Правда, купол цирка был уставшего бордового цвета, и еще школьные колонны красили каждый год то в розовый, то в голубой, но это не меняло общего настроения. Цвет сойдет через неделю, а горожане так и останутся жить в ч/б.