– …могу наделать глупостей и поднять всех на уши из желания тебя спасти? – заканчиваю фразу быстрее, чем это делает он.
Дима кивает, и я делаю долгий вдох, зажав наконечник трубки между губами и смакуя вкус сладкого арбуза и освежающей мяты.
– У меня тоже есть предложение по правилам, – говорю я и выдыхаю дым, отвернувшись к окну.
– Хорошо. Я слушаю.
– Давай попробуем представить, что сейчас я не младшая сестренка твоего лучшего друга, которую ты знаешь с детства, а просто человек, которому не все равно и который хочет понять тебя. Не бери ответственность за мои чувства и реакции, Дим, я сама ее понесу.
– Ладно, – отвечает он, чуть напрягаясь. – С чего бы начать…
– Ты вчера уже начал.
– Да, точно.
Между мной и Димой повисает пауза, но я не тороплю, не хочу ускорять время. Напротив, чем медленнее оно течет, тем больше мы успеем обсудить. Чувствую, как, натянувшись, истончаются связующие нас нити. Хрупкие, будто сделаны из зачерствевшей сахарной ваты. Детская привязанность, условное родство… Ярлыки слетают, осыпаются, как листья осенью, превращая нас в знакомых незнакомцев, и это, наверное, самое правильное в данный момент.
– Я не собираюсь умирать, – наконец-то произносит Зимин.
– Хорошая новость. Но-о-о?.. Это ведь не конец предложения.
– Но-о-о, – послушно повторяет он, – жить мне тоже не очень нравится.
Дима внимательно смотрит на меня, следя за моей реакцией.
– Объяснишь, что имеешь в виду? – уточняю я, старательно сохраняя самообладание. – Куча людей недовольны своей жизнью, только они…
– …пытаются это исправить. Да. Я тоже пытался. Или нет. Или плохо. Не знаю. Трудно сказать.
– Не совсем тебя понимаю, – мотаю я головой.
– Ммм, – задумчиво тянет Дима. – Ксю, вот если бы сейчас тебе сообщили: «Ты умрешь через пять минут». Что бы ты почувствовала?
В груди немеет, и я часто моргаю, уставившись в пустоту.
– Испугалась бы, наверное.
– За кого? За себя или за близких?
– Да за всех.
– А я ничего не почувствовал бы. Может, даже обрадовался бы. Хотя нет, тоже вряд ли.
Карие глаза затянуты пеленой беспристрастности и устрашающего спокойствия. Запиваю горечь правды, которую сама выпросила, колючим мохито, а Дима терпеливо ждет.
– И как давно ты?..
– Что? Потерял смысл?
– Угу, – сдавленно мычу я.
– Не припомню, чтобы вообще его находил. Сейчас уже кажется, что так было всегда, но я не уверен. Какие-то моменты просто стираются из памяти.
Киваю, словно пустоголовый китайский болванчик, а Дима пытливо прищуривается.
– Ты мне не веришь?
– Нет, – резво протестую, – но как это вообще?
– Как будто пытаешься на ощупь определить, что за предмет держишь в руках, когда он запечатан в огромную бесформенную коробку. Ты точно знаешь, внутри что-то есть и это тебе необходимо, но не можешь понять, что именно там, как это достать и как пользоваться. – Каждое слово покрыто сухим налетом смирения и безразличия. – Я почти ничего не чувствую, ничего не хочу. Вообще. Совсем. Большую часть времени, если не постоянно, мне плевать на то, что происходит.
– Но как же? – В горле першит от протеста. – Вся твоя жизнь, учеба, работа, отношения. Все, что ты делал…
– Делал, что должен. Что мне говорили и чего ожидали. Это не так уж и трудно, подсказок уйма.
– Хочешь сказать, что притворялся? Все это время?!
– Снова не веришь? – Дима наклоняется чуточку ближе. Мягкий свет заката красит розовым его лицо, губы медленно растягиваются в улыбке, взгляд оживает. Он смеется. Тихо, но с каждой секундой все громче и заливистее, до тех пор пока я удивленно не раскрываю рот.
– Охренеть, – выдавливаю пораженно.
– Могу и заплакать, если надо.
– Нет!
Зимин отвешивает шутливый реверанс и возвращает себе облик пустой отрешенности. Допиваю коктейль несколькими большими глотками, ледяная крошка и кислота лимона жгут губы, но все это куда терпимее того, о чем говорит Дима.
– Налить еще? – спрашивает он.
– Да! И себе тоже.
– Не лучшая идея.
– Почему? Сложнее притворяться? Наливай, Дим, я выдержу. Мы уже начали. Чего стесняться-то?
