Уголок его рта дергается – то ли насмешка, то ли опять снисходительность. Он встает, забирает стаканы со стола и уходит, дав мне немного времени, чтобы разложить по полочкам то, что я сейчас узнала. Сказанное не помещается ни на какие полки, сколько ни запихивай. Валится на голову, оставляя шишки и царапины. Первое и самое страшное: Зимина, которого мы все знаем, оказывается, не существует. Но это лишь с его слов. В конце концов, мнение о самом себе так же субъективно, как и мнение окружающих о нас. Самообман – страшная штука, а вместе с самовнушением он еще опаснее. Дима, возможно, и не врет, но мне не хочется верить, что он настолько опустошен, как сам думает. Даже если его образы воображаемые, сценарии тщательно обдуманные, то сценаристом был он. Это такая же его часть, как и та безразличная тень, с которой я веду беседу. Что-то же он все-таки чувствует? Злился вчера очень даже натурально, сожалел о случившемся тоже. Зачем ему отыгрывать подобное? Вряд ли это спланировано. Он прокололся, и если я смогла его поймать, то… То что? Какие у меня варианты? Могу ли я повлиять на ситуацию? Сомнительно, почти невозможно. С Сашей едва сработало, но он мой родной брат, тут все иначе. Диме нужен человек, которому он доверяет, в ком видит авторитет. Кто-то мудрый, опытный, красноречивый. И это точно не я, да вот только, кроме меня, здесь никого нет.
Зимин возвращается с двумя полными стаканами и занимает свое место в кресле напротив. Хватаю оба напитка и отпиваю по глотку: алкоголь чувствуется в каждом.
– Опять мне не веришь? – с легким укором бросает Дима.
– Женька говорит, мужикам верят только дуры.
– А она сечет, – хмыкает он, забирая у меня один из стаканов, и выпивает одним махом почти половину.
– И что ты собираешься делать дальше? – спрашиваю я.
– Ничего.
– Совсем?
– Да.
– Ты же понимаешь, что это…
– …ненормально?
– Именно!
– В какой-то мере, – и снова я получаю сухой и быстрый ответ.
Не могу пробиться. Что бы я ни сказала, ничего не изменится, потому что позиция Зимина слишком тверда, и звучит она так: «Я сдаюсь».
– Ты обсуждал это с кем-то?
– Нет.
– Почему?
– А зачем? Я же сказал, мне не хочется ничего менять. По большому счету меня сейчас все устраивает. Если это можно так сказать. Говорю же, мне все равно.
Все равно? Вчера мне так не показалось. Поджимаю губы, делаю глубокий вдох и киваю на стакан.
– Пей еще, – наказываю без лишней строгости, но довольно уверенно.
– Думаешь, так я смогу обнажить душу и мы найдем корень зла в моем детстве? Или в смерти Миши? Или в психозе Сани? Вытащим все колючки, я поплачу у тебя на плече, и мне станет легче? – Он издевательски дергает густыми бровями, но меня это ничуть не задевает. Если Дима так хорошо умеет притворяться, то может продолжать делать это и сейчас.
– Думаю, я снова тебя раскусила.
– Правда? – Вокруг его глаз появляются тонкие веселые морщинки. – И в чем суть?
– Ты решил выкрутить все в обратную сторону. Милашка Зимин больше не работает, и ты включил холодного псевдосоциопата, чтобы я испугалась и сбежала. Если не очаровать, значит, надо разочаровать. С Аленой ты сделал то же самое.
Дима опускает нос, облизывает губы и медленно тянется к стакану.
– Надо же, какая наблюдательная. – Он салютует мне и делает большой глоток. – И что дальше, Ксю? К психологу меня отправим или ты сама пьяный сеанс проведешь?
– Это настоящий сарказм или притворный?
– А это важно?
– Да. Если настоящий и я действительно сейчас тебя раздражаю, то ты все-таки что-то чувствуешь. Разве нет?
Дима смеется, а я насупленно жду, пока он успокоится. Какой из меня психолог, если я сама все еще пациент?
– А смех сейчас настоящий? – задаю следующий вопрос.
– Нервный, но да, похоже, настоящий.
– И что смешного?
– То, что ты была такой серьезной, обещая не лечить меня и не спасать, а теперь ищешь лазейки.
– Верить в то, что ты совсем отбитый, я не обещала.
– К чему это ты? – стерев ухмылку с лица, спрашивает Дима.
– Ты действительно хочешь послушать, что я думаю?
– Не знаю.
– Решай. Мы не торопимся. Да и денег я с тебя не возьму.
– Ну-у-у… ладно, – не слишком уверенно говорит он. – Удиви меня.
– Я думаю, ты просто запутался. Разучился или так и не научился себя понимать. Это и правда странно, учитывая, как хорошо ты разбираешься в том, что нужно другим. Но это можно исправить. Все меняется – со временем, само собой или с усилием.
Дима ерзает в кресле, передергивает плечами и морщит губы, словно то, что я сказала, никак в нем не уместится. Он опустошает свой стакан, колотый лед постукивает по стеклянным стенкам.
– Да-а-а, хорошо звучит. Так чистенько, мягенько, – с задавленным презрением говорит Зимин. – Подожди и попробуй снова. Не руби с плеча. Дай себе время. Доверься миру, доверься жизни. Будь стойким, дисциплинированным. Не опускай руки. Все к лучшему, ты только верь. А хочешь прям сильно честно, Ксю? Вот вообще без прикрас, увиливаний и прочей фигни?
