Это ужасное поместье полностью

– Сихисиши, сестрёнка, это не важно, – прошипел Хаккет. – Этта, я перелез через стену, на самом деле перелез! Там со всех сторон валились деревья, вот я и забрался на одно из них и уже хотел соскочить, как этот здоровенный задира перехватил меня прямо в воздухе и…

– Потом! – шикнула Этта. – Я хочу знать, что она делает!

София Фронезис наклонилась к яме и вытащила тонкое серебряное ожерелье, подвеска которого кружилась и искрилась в свете фонарей. Волшебница смотрела на неё, словно загипнотизированная, склоняя голову то на один, то на другой бок.

Наконец яркие глазки волшебницы несколько раз мигнули, и она очень бережно опустила Альманаха на ноги, чему он несказанно обрадовался, поскольку массивные когти слишком крепко сжимали ему грудь. Он отступил на несколько шагов, разглядывая своего недавнего противника, и недоумённо заморгал. Зрение подводит его или она в самом деле заметно съёжилась?

Но нет, он не обманывался. Этта ахнула, глядя, как исполин уменьшается, точно постиранный в горячей воде шерстяной свитер. Детали его доспеха гнулись и деформировались, цвета размывались и менялись местами. Ноздри Этты снова защекотало от запаха магии, но совсем иного, чем прежде.

Когда волшебство закончилось, перед Альманахом стояла высокая, но всё же вполне человеческая женщина в окаймлённом алым золотом одеянии. Казалось, она была лишена возраста, но голова у неё была тоже вполне обыкновенная, человеческая, волосы длинные и седые, а глаза зелёные, яркие-яркие, каких Альманах и не видывал никогда.

Впрочем, нет. Он уже видел такие же яркие зелёные глаза… на картине, которую вчера перетащил в конюшню.

– Я вас знаю, – выдохнул он, узнавая во взрослых чертах узкий, но чёткий нос девочки и решительный подбородок. Вспомнил он и необычное имя – Пермилия Стормлей.

Не обращая на него внимания, София Фронезис взяла свиток и прочла вслух звучным контральто:

«Я зарываю это послание, посылаю вперёд, чтобы, как вырасту, помнить, сколько испытала в родном доме невзгод. Мама с папой всё время собачатся, а Китти только и знает, что ныть и артачиться. Она жалуется на каждый пустяк, а Кендал просто лентяй и толстяк. Бабушка щиплется, а дядя Самсон считает, что всех в мире краше он. Во всём мире мой единственный друг – этот дом, со всем, что в нём внутри и вокруг. Я знаю, где прятаться, когда чувствую, что слёзы скоро прорвутся. Этот дом мой краеугольный камень, моя опора.

Почему нельзя, чтоб только толковые и счастливые жили здесь впредь? Но нет, я томлюсь в обществе тех, кого не могу терпеть.

Как вырасту, выучусь на чародейку, тогда-то брошу всю мою так называемую семейку. Сами увидите, как пройдут года. Только дом не забуду я никогда! И когда-нибудь, когда они все умрут, снова мне дом родной станет тут. И всё в нём останется точно таким же, как ранее, а переменится одно только название. И все забудут моих противных родных, потому что ничего хорошего нету в них. Стормлей под моей властью снова станет местом радости и счастья. Это моё желание самое горячее-прегорячее, ну вот разве что ещё стать волшебницей, притом с богатством и с удачею. Миссис Гардвисл из деревни говорит: так и быть, вот покончат с урожаем, начнёт меня учить. Вот и очень даже славно: раз она умеет колдовать, я выучусь и подавно. Буду стараться сна и отдыха без и поступлю в Университет Чудес. Стану самой великой волшебницей в истории, ей-же-ей.

Клянусь.

Волшебница отпустила руку, и свиток со щелчком снова свернулся.