И снова в задумчивости застывает Кирилл над пожелтевшим листком - проплывают перед глазами живые картины первой военной осени. Вот доктор Назарова, маленькая, закутанная, сдерживая кашель успокаивает больных ребятишек. Вот медово освещенные низким октябрьским солнцем корабельные сосны содрогаются от разрывов, расщепляются, падают... Вот она, противоестественность войны, и вот чистая душа человека, в часы смертельной опасности видящего чудесную красоту родной природы.
"Да уж где там приехать", - тревожно думает Кирилл. Рядом с письмом лежит вырезка из газеты: "...9 декабря 1941 года войсками 4-й отдельной армии, освободившими город Тихвин, был сорван план противника по созданию вокруг Ленинграда второго кольца окружений..."
Ро-ко-вой... - будто стучит у Кирилла в воображении метроном осажденного города; а перед глазами встает Пискаревское мемориальное кладбище, такое скорбно-торжественное. "Здесь лежит половина города и не знает, что дождь идет" - оживают в памяти строки стихов С. Давыдова.
А под газетной вырезкой обнаруживается еще "Выписка из работы врача И. В. Яковлевой-Назаровой "Об острых психических нарушениях на почве длительного голодания...", начинающаяся словами: "Зима 1941/42 года была беспримерно тяжелым испытанием для жителей Ленинграда. Едва ли в прошлом бывали положения, равные по тяжести тому, в котором находилось население нашего города в этот период. Осада Парижа 1871 года, Порт-Артура 1904 года, Перемышля 1915 года не были столь длительны и не снизили питание жителей до того крайнего минимума, который имел место в блокированном Ленинграде..."
Читая эти строки, Кирилл снова задумался, но не над той блокадной зимой, а вообще над жизнью... Он знал в школе и в своем классе таких ребят (правда, их было немного), что избегали воспоминаний о тяготах войны, а из всего, что касалось ее, тянулись больше к подвигам да наградам; и он не знал, что ему с этим делать, - их было жалко, потому что они обкрадывали себя: какие-то важные кладовые их памяти оставались пустыми...
