Девчушка, пригревшись на руках у Алекса, вновь задремала, и тот продолжил свой рассказ тихим шепотом:
— Прилетел тогда на Кутузова — она там по приёмному ходит, психует, что Верочка у соседки осталась, в Ачинске, а Светку не выпускают. Вот мы под мою ответственность с главврачом и договорились, что я её до Ачинска свожу за дочкой, и в течение суток привезу обратно. Еле уложились, если честно. — Алекс сжал кисть Лёшки, проведя большим пальцем по ладони. — Заскочили в гараж за крузером — и айда в путь. Хватился — телефона нет. А со Светкиного не смог цифры вспомнить, всё не туда попадал почему-то. Там тоже, пока вещи собрали, пока с соседями договорились, что за домом приглядят, уже темнеть начало.
Одна рука Алекса придерживала уснувшую девчушку, а вторая, будто жила своей жизнью: она гладила, сжимала, исследовала Лёшкину кисть, пробегала невесомой лаской до локтя и вновь возвращалась к расслабленно принимающей ласку ладошке.
— А на обратной дороге я, идиот, решил срезать чуть, и свернул не там маленько. Короче, заплутал в полях. Пока дорогу нашли, по закону подлости кончился бензин. А там тропинка, а не дорога, три машины в сутки, и девок одних не оставишь в темноте. Обе плачут. Только на заре разглядел, где оказались. Вышел на основную трассу, да бензина у мужиков попросил. Светку — в больницу, Верочку — к нам. А домой приехал — тебя нет...
— Ох, Сань, я такой дурак, если бы ты знал. — Лёшкина ладошка прижала кисть мужчины, призывая выслушать и понять. — Я тебя весь четверг искал по городу — телефон отключён, в кафе тебя не видели, я даже заехал в гараж. А там — стакан в помаде, да шарфик дамский. — Лёшка смущённо пожал плечами и отвёл взгляд от вопросительно приподнятых бровей Алекса. — Ну да, напридумывал всякого тут же, пошёл и напился в "Иксах", и... И какого-то педика отметелил.
— Кого? — поперхнулся Алекс, удивлённо распахивая глаза.
— Ну, нечего руки было распускать. Я же не искал никого, а он пристал, вот и получил, — голос Лёшки всё тускнел. — А потом меня на трое суток закрыли, и телефон сел.
— Закрыли? Тебя? Ты почему не позвонил моим юристам?
— Да ну, я не хотел в тот момент твоей помощи. Сань, я ж подумал, что ты меня променял на даму. Думал, пусть посижу, умнее стану.
— Правильно думал, такого дурака и надо учить. Гляди-ка, «его на даму променял». Тоже мне, Стенька Разин выискался. — Алекс расцепил их руки и обхватил Лёшку за шею, притягивая к себе. — Сколько тебе, дураку такому, можно повторять: мне кроме тебя никто не нужен! Я не педик, чтоб по мужикам скакать. Да и «дамы», как ты выразился, меня не привлекают. От слова совсем! Я тебя люблю! Тебя, дурака такого! — упершись губами в лоб парня, повторял Алекс, второй рукой придерживая на коленях задремавшую Верочку.
— А вы что тут сидите-то? — опомнившись, задал вопрос Лёха.
— Мы тут три дня уже, и Верочка со мной эти дни была. А мне сегодня на работу же надо появиться, да вот, должна была няня прийти, но где-то потерялась.
— Зато я нашелся, — категорично заявил Лёха. — В институт можно и не ходить, всё равно зачёты все сданы у меня. Давай её в комнату неси, пусть ребёнок поспит ещё. А потом мы с ней хозяйничать будем.
Алекс прикрыл дверь гостевой спальни, положил ребёнка досыпать, и в три шага оказался рядом с Лёшкой. Схватив его за руку, он развернул парня к себе лицом и прижал к стене:
— Никогда так больше не делай! Никогда так больше не думай! Я поседел за эти дни! Ты даже не представляешь, ЧТО я надумал себе! Ещё раз я такого не выдержу — свихнусь нафиг.
— Никогда не буду, — прижав ладошки к груди любимого, прошептал Лёшка, потянувшись губами к нему.
Они целовались. И стук одного сердца вторил другому, и мир за стенами этой комнаты отодвинулся куда-то вдаль. Всё стало неважно и несущественно. А главным в жизни была нежность любимых губ, глаза, что говорили о любви, и крепкие руки, поддерживающие тебя. Руки, что давали уверенность в том, что ты не один в этом жестоком и холодном мире, и что есть в нём место, где тебя любят и ждут вопреки всему. И в это место тебе хочется снова и снова возвращаться, чтоб ощутить тепло и свет, и нежность, и заботу. А это дорогого стоит, поверьте!
Они целовались.
